Галина Елютина - вязаный жакет, шапочка и сарафан

Добавлено: 18.05.2018, 13:15 / Просмотров: 71155





Закрыть ... [X]

Please download to view

БЛУ ДИ ЛИН Игорь Блудилин- Аверьян И го рь АВЕРЬЯНЬ - Игорь Блудилин- Аверьян ООкоём Москва ИПО «У Никитских ворот» 2014 Рассказы, повести, роман 5 предисловие / Вых данные Книга известного московского писателя Игоря Блудилина-Аверьяна (1946- 2009), жившего и работавшего в Москве, члена Московского отделения Союза писателей России, лауреата литературных премий: им. С.Есенина и «Золотое перо России», автора шести книг художественной прозы, публицистики, кри- тики и литературно-философских эссе; представляет собой сборник художе- ственных произведений (часть из которых печатается впервые, другие ранее публиковались в периодике), состоящий из романа «Тень Титана», повестей «Холм», «Остров поющей цапли», рассказов «Скрипка из оркестра», «Паяц на занавеске», посвященных реалистическим и мистическим, трагичным, дра- матичным и комичным, возвышенным и бытовым, душевным и сердечным историям из жизни разных поколений людей, кровно и судьбой связанных с Москвой, где бы они не блуждали, они захвачены столичным окоёмом миро- созерцания. Книга написана настоящим мастером современной реалистиче- ской прозы: психологически точной и тонкой, яркой, увлекательной, живопис- ной, лаконичной, символичной в деталях и в подтексте. Критик Светлана Руденко «Проза Игоря Блу- дилина-Аверьяна захватывает, захлестывает с головой. Недосказанность и загадочность и есть главная особенность прозы Блудилина, когда сарафан у читателя есть возможность сделать собствен- ный выбор. Блудилин-Аверьян не навязывает нам готовых ответов, как, кстати, нигде не обо- значает не свое жизненное кредо, ни свое веро- исповедание. Философская повесть, опубликованная впервые в бе- лорусском журнале «Немига литературная», называлась «Женщина в ночи, или Холм». Случайно подсмотренная ночная сцена, забытые женские босоножки стали началом нежданной любви, мимолетной, нечаянной, от того еще более томящей душу. Впрочем, и сама женщина скорее об- раз, символ, чем реальный человек. Скорее, жажда любви, несбыточность наших мечтаний и человеческое одиноче- ство, где бы и с кем он не был. Ну, а Холм – попытка взойти на свою собственную вершину, познать себя, предел своих возможностей. Помимо этих светлых образов есть в повести «Холм» и некто, сравнимый с невидимым существом в серо- крыльчатом капюшоне (роман «Из глубины багряных туч»). Это дирижер, символ Рока, предопределенности, человече- ской несвободы, фатальности происходящего, когда герой вынужден чувствовать себя лишь марионеткой в руках мо- гущественной силы. Описывая Степь, писатель вводит в роман еще одну сти- хию – незыблемую и вечную – Время: П ре ди сл ов ие «Вокруг расстилалась Степь. Из ровных пространств, покрытых сиренево-фиолетовой травянистой порослью и расстилавшихся по обе стороны дороги, на меня дышало Вечностью. Странно и до озноба приятно было знать, что вот так же всё было тысячу, и две, и пять тысяч лет назад. И столько же пребудет впредь. Взор не встречал преград – до невозбранно достижимого горизонта, и свободно тонул в глубинах небес, простиравшихся за ними и над ним. Сво- бодный простор притягивал с магнетической силой – туда, где горизонт, в те неизреченные и непостижимые глубины, где должно было быть что-то, что одарит тебя высшим и окончательным счастьем – неведомым, но именно высшим и окончательным». Время связывает эпохи и пространство, связывает про- шлое настоящее и будущее, связывает людей, живущих ныне и тысячи лет назад, и тех, кто придет на эту землю после нас. Оно обладает памятью, хранит все то что, что происходило с нашими предками и с нами». «Роман “Тень Титана” с подзаголовком “Хроника по- следних времён (1959—2000)” энергичен, полнокровен, современен и многослоен. Он открывает нам писателя са- мобытного, образованного, несомненно русского, дума- ющего... Это совершенно особенный, упорный, состояв- шийся писатель... среди “населения”, “электората” автор обнаружил народ и написал для него так, чтобы этот народ укрепился в мысли: человеческое в себе нужно сохранять и преумножать в любых обстоятельствах... Это значит, что у автора есть четкие критерии добра и зла... Аверьян по-хо- рошему захватывающ — взявши в руки роман, уже не отло- жишь его на “потом”.» «Российский писатель», № 6 (33), март 2002 г. Титана Тень Хроника последних времён (1959—2000) роман 98 тень титана / ЗЕМЛЯ ИХ МОЛОДОСТИ (1959, февраль — 1962, июнь) Эмульсию придумал ленинский стипендиат Паша Го- лодéц — сам, без каких-либо соавторов, в пятьдесят девя- том, в феврале, будучи на пятом курсе, на дипломирова- нии. Эмульсия появилась на свет легко, без мук, результа- том промежуточной стадии его дипломного эксперимента. Случилось, однако, так, что в этот момент Паша ув- лёкся философией, принялся читать всё, что под руку по- падалось — Гегеля, Кондильяка, Этьена Кабэ какого-то, Фейербаха, Николая Кузанского, Гоббса, Локка etc.; и науку свою, химию, забросил. Началась беготня по буки- нистическим лавкам — искал Платона, Беркли, Диогена Лаэртского; из-за этого едва не похерил защиту. Так и пришлось защищаться по эмульсии. Свойства её были интересны: стоило нанести её на бе- тон, как бетон размягчался, делался пористым, словно губка, и спустя сутки обращался в пыль... Паша и руко- водитель его диплома, доцент Мушкин, ломали головы: к чему приспособить неожиданное открытие? Паша же и придумал: изобрёл простой механизм вроде шприца, и цемент, под слой которого на стене этим шприцем эмуль- сия впрыскивалась, отваливался от стены пластами через пару часов. Что-то наскоро слепили с Мушкиным о практической применимости, как это требовалось инструкциями Мин- вуза — и защитил Паша диплом: с блеском, на “отлично”. Его распределили в аспирантуру. Аспиранту полагается публиковаться. А публиковать Паше было нечего: месяц за месяцем пролетали, а у него ничего не вытанцовывалось — философия мешала... Без- результатно пронёсся год, отчитываться грянул час... И Паша скрепя сердце тиснул в институтском сборнике ста- тейку о повисшей на его плечах эмульсии, будь она не- ладна. Статью прочёл Серёжа Лопухин, студент второго кур- са. Он разыскал Пашу. Аспирант выслушал энтузиасти- ческий лепет студиозуса благосклонно и возблагодарил небеса: в лице этого ладного, классически красивого ру- мянощёкого мальчугана с борцовски развёрнутыми пле- чами. Провидение посылало ему избавление — студиозус нашёл для эмульсии подлинное применение: он предло- жил использовать её в реставрации. Голодец оформил Лопухина к себе на тему и взял над ним шефство. Паша презирал повальное увлечение древнерусской живописью. “Мне с толпой не по пути.” Идея создания реставрационного материала с двойной направленно- стью свойств: разрушать цемент, которым при Сталине замазывали в храмах старинные росписи (при устройстве там складов или токарных мастерских), и одновременно сохранять и защищать красочный слой фрески — увлекла его с чисто научной стороны. Вся рутина естественным образом поручалась студенту, т.е. Лопухину. Начало совместной работы и новой жизни они ознаме- новали крепкой выпивкой в кафе “Лада” на Комсомоль- ском проспекте. 1110 тень титана / Просторный, уныло серый зал заполняли колченогие пластмассовые столы без скатертей и такие же уродливые стулья. Мясистощёкая буфетчица без ограничений тор- говала вразлив водкой, коньяком, портвейном и сухим. Пластмассовую пустынь заливал мощный голубой свет люминесцентных ламп. Похоже на мертвецкую, говорил Голодец, но зато здесь государство тебя не воспитывает. Они пили портвейн “три семёрки” и заедали его пель- менями с уксусом. Голодец поинтересовался, откуда Ло- пухин приехал в Москву. — Из Никольского Посада... Где завод промстекла. У меня там отец... директор. Но я не блатной! Институт сам выпилил. Без всяких звонков... — Немедленно выпьем! За тебя, Серёга. За твоё место в Москве. Учти: Москва — город неприютный, холодный, ей до тебя дела нет, и жизнь здесь очень жёсткая. Запом- ни: в ней хорошо тем, кто победил! — Голодец вещал торже- ственно, как библейский пророк. После первой бутылки опьяневший Голодец вдруг за- бубнил про необходимость “противостоять”, “бороться” и “не поддаваться”. Лопухин заскучал; но в этот момент к ним привязались какие-то ублюдки, целая стая неухо- женных волчат — судя по всему, шантрапа из окрестных дворов: с шмыгающими носами, бегающими глазками, руки в цыпках. Потребовали сигарет, а когда им ответи- ли, что не курят, полезли драться. Голодец мгновенно взорвался, осатанел и дрался с ненужной свирепостью; Лопухин, от природы физиче- ски очень сильный, расшвырял своих противников в не- сколько секунд, даже не успев утратить своего всегдашне- го благодушия... Когда явилась милиция, волчат и след простыл, а Лопухин с Голодцом мирно доканчивали тре- тью бутылку. Витюня Варенцов прибился к ним позже. Он учился в одной группе с Лопухиным, учился так себе и был незаметен. Однако на третьем курсе, на тра- диционной осенней “картошке” в слякотных полях Под- московья, он вдруг выделился в комсомольские лидеры. Получил грамоту; в институтский комитет комсомола из- брался. И в поощрение за активность его зачислили на тему к Голодцу. Он, слава Богу, оказался не олухом, и научная сторона голодцовской темы пришлась ему по зубам. У него сразу очень хорошо покатило с фиксирующим защиту красоч- ного слоя компонентом эмульсии. Так, общими трудами троих, через пару лет стало про- сматриваться в теории и маячить на практике реставраци- онное молочко. В мае 62-го Паша Голодец на третьем году аспиран- туры защитил кандидатскую, что стало сенсацией: никто и никогда в институте не защищал кандидатскую в отме- ренные аспирантурой три года. А вот Голодец защитил; вместо унылого проторивания кандидатских ходов в вяз- ком грунте вузовской паранауки за второй год обучения в аспирантуре он и исследование своё до ума довёл, и диссер навалял. Писано было дерзко, с блеском, на гра- ни эпатажа (в те годы эпатажность вообще была в моде, что-то этакое носилось в воздухе), с солидным заделом и прицелом на докторскую. Лопухин и Варенцов свои инженерные дипломы, раз- умеется, защищали по молочку. Оба защитили на “отлич- но”. Лопухина оставили в аспирантуре. С Варенцовым случилась заминка. По заслугам-то его тоже в аспирантуру надо было бы: комсомольский вожак! Да беда: вакансия аспирантская на кафедре была одна; предпочтение отдали Лопухину как немосквичу. А мо- сквича Варенцова оставили на кафедре младшим науч- ным сотрудником, мэ-нэ-эс’ом. Он смирился. Он резонно заметил себе, что на этом жизнь не кончается. Однако тень от облака пробежала по цветущей земле их молодости. 1312 тень титана / СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ СЮРРЕАЛИЗМ (1964, октябрь — 1965, январь) Русская земля да будет Богом хранима! Боже, сохрани её! Афанасий Никитин — Какая прелесть!.. а?! Братцы-ы-ы!.. — Где же ты видишь “прелесть”, радость моя? Холод- рыга!.. — Да-а-а... Мерзость запустения, а не прелесть. — Пал Иваныч, да ну вас! Серёжа, скажи! Неужели вы не чувствуете: здесь пахнет Русью! Подлинной Русью! — Ленуся, радость ты наша, пылью пахнет здесь, пы- лью!.. И ещё кое-чем, к чему глагол “пахнет” неприме- ним... И холодрыга, холодр-р-рыга, ну её к чёрту! Голоса компании гулко раздавались под высокими сво- дами заброшенной церкви. Серёжа Лопухин, разрумянившийся от быстрой ходь- бы, стоял на пороге храма и осматривался. Серый свод угрюмо нависал над ним; блик дневного света, казалось, лишь по недоразумению залетел сюда и здесь, в пустоте, испуганно гас... Придерживая свою походную потёртую шляпу, Лопухин задрал голову и увидел сквозь проломы дырявого купола облачное небо. — Пусти-ка, — толкнул его Голодец. Он сегодня был не в духе и от этого, при его всегдашней сутулости и ху- добе, выглядел особенно мрачным. Гитара через плечо на этой согбенной фигуре в серой “болонье” смотрелась нелепо. Он оглянулся — удостовериться, что Леночка его не слышит, и буркнул: — Говном несёт, а Ленке — “Русью пахнет”! И он решительно шагнул вон, проговорив про себя: “Все бабы — дуры!” Лопухин сердито покосился на его спину. Накануне вечером Лопухин и Леночка целовались на набережной Яузы возле Леночкиного дома. Сегодня утром в элек- тричке Леночка незаметно для остальных страстно сжи- мала Лопухину пальцы и гладила их. Леночка считалась девушкой Варенцова; Витюня уже год как за нею уха- живал, был вхож к ней в дом. Как вдруг всё перемени- лось... — Серёга! — окликнул его Витюня и издали показал ему отколупнутый от стены кусочек штукатурки. Лопухин насунул на плечи потеснее свою рабочую стёганку — внутри храма оказалось стылее и холоднее, чем снаружи — и двинулся к нему. Варенцов, со значением глядя на Лопухина наивными ситцево-голубыми глазами, отдал ему штукатурку. — Замес тридцатых годов. Капитально цеплючий! Круглое веснушчатое лицо его со вздёрнутым носом сияло важностью, словно он сделал Бог знает какое от- крытие, и это раздражило Лопухина. — Однако здесь и в самом деле холодно, — заявил он, круто повернулся и направился к выходу. Он шагал по мусору, с хрустом давя его грубыми кирзовыми сапогами, и слышал сзади неровные переступания Леночки и Ва- ренцова и какой-то шум, шуршание... Он не выдержал, конечно, и оглянулся. Варенцов пытался Леночку обнять, а она отталкивала его. Сия возня и производила шорох и шум. Весёлое выражение на круглом, как блин, лице Ва- ренцова было напряжённым и фальшивым. Снаружи дул ветер, в просветах меж туч сверкало солн- це, после холодной духоты храма дышалось легко. Лопу- хин вздохнул полной грудью. Храм стоял на взгорке, и от его стёртой, заросшей мхом паперти полого спадал склон, поросший жухлой осенней травой. Когда-то здесь были ступени; едва видные остат- ки их вели вниз. Слева от взгорка, на другом берегу реч- ки, делавшей здесь крутую дугу, располагалась деревня 1514 тень титана / Новодворки, — рассыпанные по плоскому берегу десятка два-три изб; по тесовым почернелым крышам пробегали тени облаков, и небо, открытое отсюда, с вершины холма, от края до края, словно говорило этим домишкам: “Какие же вы сирые, прости вас Господи...” За деревнею темнел лес, уже потерявший осеннюю позолоту. Заброшенность, неприбранность, глухота... Из храма донёсся слабый Леночкин голосок, переби- тый варенцовским бухтением. Лопухин спустился в ни- зинку, где у сваленных в кучу рюкзаков Голодец, сидя на корточках, сооружал из хвороста пирамидку для костра. — На, я те “Правду” на растопку купил. — Лопухин вытащил из кармана стёганки аккуратно сложенную “Правду” и отдал Голодцу. Тот мельком взглянул на первую полосу. — Опять пленум це ка! Как они остоп…ели с этими пленумами! Он развернул газету и с шумом скомкал её. Отрывая от неё куски, он рассовал их под пирамидку с разных сто- рон и поджёг. От мокрых веток заструился жёлтый едкий дым. — На этом хворосте чаю нам не вскипятить...— прос- крипел Голодец.— Слушай, тебе Ленка нравится или её папаша, завотделом це ка? а? Лопухин не удостоил его ответом. Он достал из рюкза- ка маленький походный топорик с удобной, по руке, ру- кояткой, и оборотился на холм, на церковь. Паперть была пуста, в серой стене зиял чёрный проём входа. Лопухин набрал полные лёгкие воздуха и крикнул во всю силу: — Лена!! Ле!! на!! Она выпорхнула на свет, как птичка, и замерла на по- роге храма. Солнце, на миг выскочившее из облаков, по- ложило луч свой на её плечо и голову в синем платочке. Она махнула рукою Лопухину и лёгким шагом побежала к нему вниз по склону, по-женски прижимая на бегу лок- ти к бокам. Варенцов показался следом. Он издалека смо- трел на неё и Лопухина и с замедленными движениями, с нарочитой копошливостью закурил. Она подбежала к Лопухину, остановилась почти вплот- ную к нему и спросила, преодолевая одышку, преданно и радостно сияя на него глазами: — Ты звал меня, о повелитель?.. В роще Лопухин всё убыстрял и убыстрял шаг, словно бежал от кого-то. Леночка отставала, шутливо-жалобно окликала его. Он останавливался, поджидал её и опять устремлялся вперёд. Первой опомнилась Леночка. “От кого мы убегаем, Се- рёжа?..” Он повернулся к ней, рассмеялся нервно и потянулся к ней, обнял... Она покорно отдалась его рукам и приль- нула к нему. “Я погибаю”, — прошептала она, — “что ты со мной делаешь?” И когда он принялся непослушными руками расстёгивать ремешок брюк на ней, она добавила, глядя поверх его плеча в небо: “Я молюсь на тебя...” И закрыла глаза, медленно падая вслед за ним на упругую землю, на прелые листья, источавшие гибельно-острый, тяжёлый аромат... Костёр ярко пылал с треском, слышным издалека. Воз- ле него копошился, подкладывая сучья, какой-то человек в брезентовой куртке и грязных сапогах. Голодец и Варен- цов сидели здесь же на невесть откуда взявшемся бревне, а перед ними прямо на земле расположился ещё один, оде- тый столь же неопределённо: не поймёшь, то ли работяга, то ли мужик от земли, а может быть, бродяга. У него не сги- балась нога, и он сидел, вытянув её неестественно прямо. Рядом на траве, втиснутая в землю для устойчивости, стоя- ла литровая банка с мутным самогоном, наполовина пустая. — Вас только за смертью посылать, рядовой Лопухин! — крикнул ему издали Голодец. — Тут вот местные това- рищи уже и дров принесли! Варенцов смотрел враждебно. От Леночки, которая присела рядом с ним на бревно, он брезгливо отодвинул- ся, дёрнув плечом. Лопухин бросил принесённые сучья на землю. 1716 тень титана / На душе у него сделалось гадко. Он не знал, куда пря- тать глаза, что делать руками, и чувствовал себя пигмеем. И Леночка раздражала: на подвижном милом личике её светилась непринуждённая улыбка. Возившийся с костром встал и подошёл к Лопухину. Он протягивал ему длинную и тонкую, как у девушки, руку. — Будем знакомы? Раздольный Аким Акимыч... Так это, значит, вы уколы стенам делаете? Очень приятно. Лопухин обменялся с ним рукопожатием и хотел при- нять руку, но Раздольный не отпускал, всё сильнее сти- скивал Лопухину пальцы и смотрел на него недобро, не- хорошо... Трещал костёр, слышалось громкое дыхание Леночки. — Зря вы, Аким Акимыч, — улыбнулся Лопухин. — Боисся? — тихо спросил Раздольный, показывая зубы, как конь, и вдруг скривился: Лопухин сжал руку своего неожиданного противника чуть ли не со всею си- лою, на какую был способен. Раздольный, мужик, как понял Лопухин, неслабый и, повидимому, не имевший в округе себе равных в этом единоборстве, попытался со- противляться: его тонкая, но неподатливо-твёрдая рука напряглась, секунду выдержала лопухинский напор, и, будь Лопухин в другом настроении, противники разо- шлись бы вничью... Теперь же, раздражённый внезапной нелепостью всего происходящего, Лопухин дожал его беспощадно. Раздольный выдернул руку, быстро сел на землю и принялся быстро, как-то не по-человечьи, шлё- пать ладонью по траве то одной, то другой стороной. — Предупреждали тебя, дядя, — сочувственно сказал Голодец. Раздольный промолчал, только носом шмыгнул. Ло- пухин присел перед ним на корточки и похлопал его по плечу. — Ладно-ладно, — сказал Раздольный и неожиданно улыбнулся, глядя Лопухину прямо в глаза. — Хочешь, я тебе судьбу предскажу? — Ну, предскажи... — усмехнулся Лопухин. — Удача тебя ждёт, но не скоро, — зашептал быстрой скороговоркой Раздольный. — И она будет непродолжи- тельной, так что жизнь ты проживёшь, как все. И победи- телем тебе... нет, пожалуй, не бывать. Тебе покажется, что ты Бога за бороду схватил — а Он-то раз! и повернётся к тебе тыльным местом. Ты не обижайся, но так уж будет... Что, не веришь, что я знаю? Спроси у Миши. Миш! — окликнул он колченогого. — Скажи-ка, я говорил на Рож- дество, что Хрущу в этом году под жопу мешалкой дадут? Говорил? — Говорил, — хмуро подтвердил Миша. Он переме- стился на бревно рядом с Леночкой и косился на бутыль с самогоном. Его сухая нога косо упиралась в землю, как палка. — Ты, Серёга, ещё не в курсе, — негромко проговорил Голодец, вздо-хнул и поглядел сначала на Леночку, по- том на небо, уже сплошь заволоченное облаками. — Му- жики вон по радио слышали: в Москве переворот. Ники- ту ушли на пенсию. Вместо него теперь Брежнев. Шута горохового заменил некто в сером... — Да, а доцент прочёл нам лекцию о коммунистиче- ском тупике, — кривя рот, косноязычно сказал Варенцов. Лопухин заметил, что он пьян. — Некто в сером, Пал Иваныч, никогда не выходит на первую роль, — поучительно произнёс Раздольный. — Он в тени, он всегда в тени... Голодец внимательно посмотрел на него, но про- молчал. Леночка ахнула, бросилась расспрашивать с тревогой и искренним любопытством. “Смотри, как её задело!” досадовал Лопухин и думал о том, что он со- вершенно не знает женщин... Леночке было двадцать лет, и Лопухина умиляло, что она — такое чистое не- испорченное до наивности создание. Когда-то и он был таким... Но вот она, всего лишь полчаса назад ставшая женщиной, — уже, кажется, забыла об этом, охает-аха- ет, всплёскивает руками по поводу какого-то Брежнева, мигает, делает большие глаза... Дочка завотделом ЦК, в этом её жизнь... 1918 тень титана / Колченогий Миша получил, наконец, приказ: разлить самогон. Леночка спросила, почему до сих пор чайник не на ко- стре. Лопухин вытащил чайник из-под рюкзаков и отпра- вился к речке. — Я с тобой! — схватилась было Леночка, порываясь встать. — Не надо! — отрезал Лопухин... “Ну вас всех к хренам!!” Впервые за это долгое и муторное утро он остался один. Не спеша он поискал вдоль бережка место почи- ще, набрал в чайник воды, отхлебнул через носик — вода, садняще холодная, показалась необычайно вкусной. Он сел на травянистую кочку и огляделся. Небо по- степенно задвигалось плотными тёмными тучами, и по- нятно было, что скоро начнётся обложной дождь. Ясно, что никакого чаепития у костерка не сложится, и вообще, лучше бы поскорее уехать отсюда. Храм Бориса и Глеба оказался бесперспективным. Им с их молочком здесь на этих руинах делать нечего. Уже несколько месяцев Лопухин жил в нетерпеливом ощущении, что вот-вот — и ему откроется истина о под- линных причинах всего. Тогда из бесцветных и беспоря- дочных обрывков внешних впечатлений сложится нечто цельное и чётко-яркое, которое объяснит ему и людей, и женщин, и его самого, и вообще — самоё бытие. И нач- нётся новая, другая, ясная жизнь. Но всякий раз, когда казалось, что до истины оставался лишь миг, миллиметр, микрон, и надо только сделать крошечное усилие мозга- ми, чтобы постичь её — как отвлекала зряшная какая-ни- будь мысль, или порыв, или телефонный звонок, или ме- шал кто-нибудь... Или вообще начинало твориться что-то непонятное, как, к примеру, сегодня. Лопухин думал, что, может быть, стоит хоть раз в жиз- ни найти единственное сцепление причин для объясне- ния таких разнородных вещей, как разорённая русская земля, равнодушие Леночки к жизненным подлинно- стям, угрюмость людей и т.п., — как именно в этом сце- плении и откроется ему, и уже навсегда, истина. Но мыс- ленного усилия, необходимого для этого, не получалось, сцепление не конструировалось, общее не выявлялось, и вдруг вместо этого всего вылезла на ум мысль, что, может быть, зря вообще вся эта возня с молочком; кому это нуж- но? И простая мысль о ненужности всего, что он почитал за дело всей жизни, странным образом объясняла и за- брошенность храма и земли, и появление этих странных бродяг с самогоном, и неустроенность жизни, которую он вёл. Его пронизал внезапный озноб: словно морозом потянуло над землёю... Лопухин взял чайник и зашагал наверх. Голодец сидел на бревне, бренчал на гитаре и негром- ко, приятным баском, пел: Молоденький месяц по небу гулял, Как жё-о-олтый цыплё-о-онок, все звё-о-озды склева-а-ал. Леночка подпевала ему, сидя рядом в романтической позе: обхватив коленки, раскачиваясь в такт и вперив взор в небо... Но смуглое личико её было серьёзно: она думала о чём-то своём. Варенцов дрых, лёжа на бревне животом вверх, кепка его валялась рядом в траве, а ма- кушка с растрёпанными волосами упиралась Леночке в бедро. Пришлые располагались у костра. Раздольный подмигнул Лопухину. В стороне валялась пустая бутыль из-под самогона. Кончив одно, Голодец завёл другое, столь же заезжен- ное: Тихо капают года, кап-кап, Утекают, как вода, кап-кап, Между пальцами года-а-а Утекают, вот беда-а-а. Между пальцами года кап-кап... 2120 тень титана / Пока грелся чайник, спелось и “Ты моё желание”, и “Апельсины цвета беж”, и “Кто же поможет негру”, и “Ты мне снишься по ночам”, и “Белобровая заря заневести- лась”, и “Из дальних стран пришёл бродяга”, и, наконец, вовсе уж дурацкое, глупое, до омерзенья пошлое, всегда вызывавшее у Лопухина скрежет зубовный: Капитан, обветренный, как скалы, Вышел в море, не дождавшись дня. На прощанье подымай бокалы Молодого терпкого вина. Мы пьём за яростных, за непокорных, За презревших грошевой уют. Въётся на ветру “весёлый Роджер”, Люди Флинта гимн морям поют. — Почему обязательно уют “грошевой”? — не выдер- жал Лопухин. — И почему капитан обязательно “обве- трен, как скала”? И вино, конечно же, самое паршивое — невыдержанное и кислое! Какой-то Роджер... Флинт... Это ж надо такое придумать: грязные вонючие бандиты — убийцы и пропойцы — будут морям гимны петь! — Не нуди, Серёга, — отозвался Голодец, перебирая струны. — И так жизня чёрт-те какая скушная... Несчаст- ному советскому человеку так приятно себя хотя б на миг пиратом вольным вообразить... — А почему в ваших дурацких песнях апельсины дела- ются “цвета беж”? — не унимался Лопухин. — Они что, гнилые у вас? И небо у вас “гаснет, как синий кристалл”! Ну что это за чушь?! Где вы, к чертям собачьим, видели га- снущий синий кристалл, и что это такое? И негру, “влюблён- ному в белую девушку”, почему-то помогать надо! Что, сво- их проблем у нас нет? Ты вон про Новодворку эту сирую... песню сложи! Или про гибнущий русский храм... И вооб- ще, что это за обычай такой — с утра на гитаре бренчать! — Да иди ты со своими храмами! Надоели вы, роман- тики дешёвые... — вскричал вдруг Голодец с неожидан- ной злостью.— Оглядитесь лучше окрест себя, разуйте очи! Варенцов, не открывая глаз, вдруг гулко и разнуздан- но захохотал. — А вот этта — верна!! — вдруг встрепенулся и ряв- кнул Раздольный. — Чего вы шастаете по церквам?! Да на-хрен она кому сдалась, эта развалюха! Иисусики... вашу мать! Лопухин с удивлением заметил, что рявканье Раздоль- ного было искренним: на ноги вскочил, глазёнки засвер- кали. И колченогий кивал истово и с одобрением. — Да этот ваш Борис и Глеб... это же семнадцатый век!! — глупо заорал Лопухин, вдруг обнаружив, что у него нет аргументов. Помимо воли его вырвалась из его уст ложь: — Этот храм в каталог ЮНЕСКО занесён!! — Ничего-о-о! — Мужик ухмыльнулся.— Как занесли, так и вынесут... Серёга, хочешь, стакан съем? Это инте- ресней, чем церковки ваши! — Ешь... — Лопухин только рукой махнул и сел с краю на бревно. Раздольный уселся в траву, как йог, выставив в сторо- ны худые коленки, сгорбился, сделавшись похожим на колдуна, и принялся вертеть в руках гранёный стакан, дуя в него и приговаривая что-то. Лопухин разобрал: “податливый... мягкий... резиночка... пластилинчик... клубничечка... шоколадик...” Повертев его так с минуту, Раздольный взялся зубами за край стакана, аккуратно, примерившись губами и зубами, откусил кусок стенки и принялся беззвучно его разжёвывать... Лопухин глядел на него с внезапным, цепенящим страхом. Самое страш- ное было — в беззвучности. Если б Раздольный хруптел стеклом... но он не хруптел, он жевал его беззвучно и мяг- ко, как хлеб, и Лопухин медленно погружался в ужас... Сжевав и сглотнув, Раздольный откусил от стакана ещё... Съев так все стенки и держа пред собою кружочек до- нышка, он спросил: “Дно тоже съесть?” — и столь же ак- куратно сожрал дно, по-птичьи закидывая на бок голову и прикрывая глаза. 2322 тень титана / — Понял? — весело выкрикнул он и блеснул глазами, как чёрт. Рванул ветер, посыпал с нахлёстом густой холодный дождь. — Так! — закричал Раздольный. — Самогонку допи- ли? Мы побежали, ребята! А то бригадир ща развоняет- ся — не угомонишь. Бывайте! И бро-сьте вы эти церк- ви!... Народ вас не понимает!.. А это, — он махнул на храм, — мы взорвём скоро! К едреней матери!! Миша! За мной! И, помахивая пустой бутылью, он побежал по мости- ку через речку; колченогий сноровисто ковылял следом, умудряясь не отставать. Путь до станции под дождём был мучителен и нескон- чаем. От низких дымчатых туч день потускнел, и каза- лось, что наступил вечер, хотя только-только перевалило за полдень. Когда выбрались из леса на асфальт шоссе, дождь припустил ливмя. Голодец и Лопухин тщетно взы- вали к попутным авто. Призрачные махины внезапно воз- никали из дождевой мути, с грохотом проносились мимо, волоча за собою тучи брызг, и снова ныряли в тьму... Лишь на станции повезло: сразу, словно они подгадали под расписание, подъехала электричка. Голодец сел с краю, и, пропуская к окну Леночку и с нею Лопухина, сказал: — Подведём итоги. Поездка не удалась. Даже чай- ку не попили из-за непогоды... Итак: церковь в Новых Дворах находится в безнадёжном состоянии, а местные условия... М-да... Пошлый социалистический сюрреа- лизм с цирковым аттракционом поедания стакана мест- ным колхозником. То есть — распад, разложение, как и по всей остальной социалистической нашей бескрайней родине... — Ох, Павло, Павло, договорисся ты, — зло восклик- нул красорожий Варенцов, устраиваясь у окна напротив. — Хорош трепаться, а?.. — Молчать и делать вид, что всё прекрасно, мы можем сколь угодно. Я заявляю вам, ребята, что я — пас. Наши усилия, наши мозги, наши открытия и изобретения не нужны ни этой власти, ни народу, который давно уже и благополучно скурвился и спился. — Голодец покосился на Леночку, которая глядела в окно и словно не слышала его. — Все мы поголовно становимся членами партии, а коммунистам храмы, древнерусская живопись, народное культурное наследие и вообще культура — до одного ме- ста... Вот что, ребята, забирайте-ка вы эмульсию себе и дерзайте без меня. Мне предлагают отдел в НИИ лаков и красок... Буду науку двигать. Тему, Серёга, я тебе пере- дам, фиксаж Витин почти готов, так что без меня спра- витесь. А вообще, знайте, романтики, борцы за русское культурное наследие: наступают последние времена, как о том в Библии предсказано... Варенцов насмешливо-хмуро покосился на него и по- ходя враждебным взглядом царапнул Лопухина... Весь путь до Москвы он кемарил у окна и время от времени падал головою к коленям, просыпался и опять засыпал. Лопухин поглядывал в залитое дождём окно, за кото- рым лежала странная страна, со своею, вдруг сделавшей- ся ему непонятной, жизнью, и думал, как они с Леночкой будут жить после свадьбы. Леночка тесно припала к плечу Лопухина, уже не стесняясь Варенцова, и спала, и тяжело дышала во сне, и плечу Лопухина было жарко в том месте, где лежала её голова. С букетом гвоздик в руке Лопухин поднялся по свер- кающей чистотой мраморной лестнице на третий этаж и позвонил в одну из двух дверей, выходивших на простор- ную, как плац-парад, площадку, с номером 5. Дверь была обита кожей. На звонок открыла полненькая ядрёная ба- бёнка с простеньким курносым личиком, в сером платье и белом накрахмаленном передничке. — Вам кого? — спросила бабёнка строго. — Лена Новикова здесь живёт? 2524 тень титана / — Это к Лене, Наталья Андреевна! — воскликнула ба- бёнка, вглядываясь в Лопухина с интересом. — Молодой человек с цветами! — Проси! — донёсся из глубины квартиры низкий женский голос. — Заходите, — весело сказала бабёнка и посторони- лась. Лопухин шагнул через порог и очутился в громадной прихожей. Здесь царил мрак, лишь слегка разбавленный скупым светом двух торшеров, стоявших по бокам высо- кого трюмо. Потолок и углы прихожей тонули в темноте. Трюмо мерцало чёрным лаком. Двери в комнаты скрыва- лись за тяжёлыми портьерами. Их складки походили на колонны... Бабёнка, едва Лопухин вошёл, быстро заперла за ним дверь, как за пленником, и неслышно исчезла. В сумраке Лопухин разглядел величественного вида даму в тёмном платье. На монументальной груди у дамы белела массивная брошь. — Вы — Серёжа Лопухин? — надменно спросила дама. — Вы не знали, что у Леночки слабые бронхи? — Мама, прекрати! — раздался из-за портьер Леноч- кин голос. — Серёжа, не смей оправдываться и иди сюда! Вслед за этим ясноголосым зовом Лопухин услыхал на- тужный, с надсадом, кашель, с такими грубыми звуками, как будто кашлял мужчина. — Вот, пожалуйста... — Дама покачала головой и вздохнула. — Раздевайтесь и проходите. Вешалка слева... Лопухин снял пальто и шляпу и повесил их на угадан- ную во мраке вешалку. Портьера, за которую он ступил, оказалась не то двойной, не то тройной, и ему пришлось разгребать шуршащие складки, как пловцу — океанские волны... За ними ему открылся привычный мир: массив- ный красный диван с валиками по бокам; красные же кресла; во всю стену — ковёр, напротив — книжные стел- лажи со сверкающими стёклами; круглый полированный стол посредине комнаты; старый, апельсинового колера, абажур с кистями. Лопухин прошествовал мимо стола, по- винуясь мановению пухлой белой руки Натальи Андрев- ны, и ступил в Леночкину комнату, убранство которой было выдержано в бежевых, кремовых, розовых, белых тонах... “Вот так живут цековцы.” Пахло лекарствами. Леночка лежала в постели, закутанная по горло в бе- лую оренбургскую шаль. Глаза Леночки блестели и гово- рили Лопухину: “Я твоя, твоя.” У изголовья стояла, как на часах, царственная Наталья Андреевна. — Цветы, — сказал он. — Куда их поставить? — Я сейчас Марусе распоряжусь! — послушно встрепе- нулась царственная дама, и Лопухин понял, что Наталья Андреевна ловит и хочет предупредить малейшее его же- лание. — Она на кухне... — Ну что вы! — воскликнул Лопухин как свой. — Я сам. Кухню он нашёл по аромату ванили. У стола, застав- ленного противнями с фигурными комочками теста, он увидел Марусю. Она, поставив на табурет левую ногу и безмятежно сдвинув вверх подол серого платья, из-под которого вы- глядывал белое кружево комбинации, внимательно рас- сматривала капроновый чулок на полном бедре. — Петля побегла, зараза, — шёпотом сообщила она Лопухину и даже отвела бедро в сторону, чтоб ему было удобнее разглядеть “побегшую” петлю. Лопухин с муж- ским удовольствием неторопливо рассмотрел Марусю в этой соблазнительной позе и посочувствовал: — Да, жалко чулочек... Мне ваза нужна, цветочки вот... водрузить. Маруся опустила ногу, спокойно оправила юбку и пе- редник и, улыбнувшись, направилась мимо Лопухина к высокому, сверкающему стеклом буфету. От неё пахло те- стом и тем особенным тонким мускусным запахом, кото- рым пахнет тело молодой женщины... Лопухин не удер- жался, остановил её и осторожно положил руку ей на грудь. Маруся на миг отдалась его ласке, и даже плечом повела сладострастно. — Что печём? Пирожки? печенье? — осведомился Ло- пухин, с вожделением рассматривая её, пока она мыла под краном вазу из цветного богемского стекла. 2726 тень титана / — Пампушки с ванилью. Вкусныи-и-и! — ужас! По мо- ему рецепту. — А угостить-то — угостите? — А то?!. Тут со вчерашнего дня уже носятся... Жених, што ль? — Да вроде того... — осторожно вздохнул Лопухин. — Пока не знаю. — А прежний, белобрысый-то?.. Витёк? Комсомолец? — Нет его уже... С вымытой вазой в руках она придвинулась к нему, и он опять не смог отказать себе... Волновало и нравилось то, что Маруся отдавалась его ласкам с готовностью, без кривляния и в то же время сдержанно. — Телефон дай, в выходной приеду, — шепнула она. — Костя семь, семнадцать семнадцать, легко запом- нить... Леночка была уже одна, когда он вернулся. Она пе- редала ему весть, что его приглашают остаться обедать, и как птичка, принялась щебетать. В соседней комнате слышался звон посуды и приглушённые голоса Натальи Андреевны и Маруси: там накрывался к обеду стол. Го- лос Маруси волновал, и Лопухин поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы Леночка хоть на секунду прервала свой щебет. Обедали втроём. Наталья Андреевна переоделась в чёрный английский костюм, в котором она выглядела ещё царственней. Леночка вышла к столу в белом махро- вом халате и в мохеровом шарфе, обмотанном вокруг гор- ла. Когда она шла к столу, полы её длинного халата рас- пахивались, и в распахе под золотистым шёлком рубашки сверкали точёные нежно-розовые колени. Она весь обед не отрывала от Лопухина сияющих глаз и беспричинно смеялась. Лопухин улыбался изо всех сил. Спустя несколько дней Лопухин познакомился с са- мим. Холёный, как оранжерейный овощ, цековский бон- за оказался на полголовы короче жены и на голову — Ло- пухина. На него смотреть с высоты было как-то совестно... Звали его Алексей Анатольевич. Крепкое бледное лицо его с круглыми щеками и маленьким ртом служило словно дополнением к мощному куполу его голого черепа. Оран- жевый блик от лампы из-под абажура масляно плавал по поверхности этого черепа от затылка до лба, когда Алек- сей Анатольевич расхаживал по гостиной и рассуждал: — Страшно будет оставлять на вас страну. Безответ- ственность, легкомыслие, ветер в головах! Народ распу- стился... Сейчас-то я спокоен, но, помяните моё слово, лет через двадцать-тридцать, когда мы уйдём на пенсию или перемрём, в стране начнётся чёрт знает что! Мздоимство, блат, круговая порука жуликов!.. Если сегодня не при- нять разумных и жёстких превентивных мер. — И каких же? — спрашивал Лопухин, каменея от тяжкой неприязни к этому человечку. — Разных! Их много! — чеканил Алексей Анатольевич, останавливаясь и резко поворачивая к собеседнику свой крепко сидящий, ладный торс. — Главное, чтобы не опаз- дывать! У-преж-дать! А не бежать за событиями, как это случилось в Новочеркасске... — А что случилось в Новочеркасске, папа? — спраши- вала Леночка и делала большие глаза. — Колбасный бунт. Армии пришлось стрелять. В ра- бочих стрелять! Впрочем, об этом прошу не распростра- няться. Большинство подобных разговоров Алексей Анатолье- вич завершал внушительной просьбой “не распростра- няться”. Тайны, выдаваемые им, были секретами поли- шинеля. От разговоров с ним у Лопухина начинало ныть в желудке. После чая хозяин удалялся в кабинет, и оттуда сквозь портьеры неслись тягучие терции, которые он наигрывал в октаву на старом рояле... Леночка улыбалась, словно извинения просила за чудачества отца, а Наталья Андре- евна делала благоговейное выражение лица и старалась говорить шёпотом. Лопухину как-то показали хозяйский кабинет. Там помещался огромный старинный рояль, на облупленых 2928 тень титана / боках которого висели ощетинившиеся кабаньи головы с клыками — охотничьи трофеи Алексея Анатольевича. Эти клыкастые морды на рояле вызвали оторопь... Ло- пухин, когда в гостиной после чая слышал терции, пред- ставлял себе маленького человечка за огромным роялем с кабаньими мордами и говорил себе: “Гад!” Он свыкся с мыслью, что будет жить в этой семье, что “гад” будет его тестем, что день его будет начинаться и кончаться в Леночкиной светёлке. Он представлял себе это ясно, до деталей — и иногда при таких мыслях на него накатывала какая-то сложная тоска, и щемило сердце. По воскресеньям к нему на Красные Ворота, где он в старом флигеле напротив высотки, за вестибюлем метро, снимал однокомнатную квартиру, приезжала Маруся. На пороге она крепко и долго целовала его в губы. От Ма- руси пахло сдобным тестом и духами “Красная Москва”. Она заглядывала Лопухину в глаза и, смеясь, говорила неизменное: — Ох, и сладко ж целовать чужого жениха! Она не раздевалась в прихожей. Раскрасневшаяся на добротном осеннем холоде, она влетала в комнату, ста- скивала в дверях сапожки, а клетчатое своё пальтишко с куцым песцовым воротником кидала на тахту или, не це- ремонясь, на стол лопухинский с его бумагами. В комнате делалось тесно — Маруся наполняла её своим неуёмным движением и голосом. Кинув пальто, она принималась порхать по комнате, зачем-то заглядывая во все уголки и даже в ящики письменного стола и шифоньера, и Ло- пухину казалось, что она что-то прячет там. На ходу она рассказывала, что происходило у Новиковых в его отсут- ствие. Она смеялась. Оказывалось, например, что буду- щая тёща за бешеные деньги надыбала где-то индийское сари, и теперь до обеда ходит по квартире в сари... Порхая, Маруся постепенно раздевалась. В каждом уголке комнаты она оставляла предмет своего одеяния. Лопухин любовался ею; с Марусей душа его словно взмы- вала над его мутным и неопределённым существованием. После любви Маруся ставила на кухне чайник, и пока он закипал, столь же неторопливо и нестеснительно оде- валась. Они пили чай, как супруги. На удивление, стря- пуха Маруся обожала магазинные бисквитные торты с навороченными горами кремовых роз; Лопухин каждое воскресенье покупал в соседней кулинарии торт и с на- слаждением и умилением смотрел, как она его уплетала. Маруся же ему всякий раз приносила украденные с го- сподского стола испечённые ею пирожки с рисом и яй- цами или пироги с яблочным повидлом. Вечером они хо- дили в кино или гуляли. Темнело рано, уже первые сне- жинки реяли в воздухе. Маруся делалась тихой и наивно ловила снежинки в свою крепенькую широкую ладонь. Леночка призналась Лопухину, что беременна и что “мама об этом знает”. Лопухин принял это известие спо- койно и немедленно предложил Леночке выходить за него замуж. Она сразу и спокойно согласилась. В тот вечер Алексей Анатольевич отечески придирчи- во расспрашивал Лопухина о его занятиях и диссертации, об эмульсии и молочке. — М-м-м... — промычал он, закончив расспросы. — Ладно... Кстати: я как принципиальный человек считаю своим долгом сразу предупредить: по защите диссерта- ции не ожидай от меня никаких звонков! — Господь с вами! — взвился Лопухин, искренне воз- мущённый, но будущий тесть не заметил его возмущения и продолжал раздумчиво: — Реставрация, значит... Это, значит, твоя работа. Я читал в “Молодёжной правде” летом про какую-то рево- люцию в реставрации где-то... в Кирилово-Белозёрском монастыре, кажется... А-а-а, это о тебе?!. М-м-м... Что ж, тогда да-а-а... Может быть, нам такие специалисты и в бу- дущем понадобятся. Мировой общественности небезраз- лично, как мы содержим наши памятники... — А если б мировая общественность наплевала на то, как мы их содержим, то мы и дальше равнодушно бы взи- рали... 3130 тень титана / — Более чем равнодушно, понял?! — вдруг раскипя- тился Алексей Анатольевич. — У нас серьёзных дел по горло! Это вы способны понять?! Да и денег нет в стране на ваши церкви чёртовы!.. — Церковь божья, а не чёртова! — рявкнул Лопухин, но лысый отмахнулся. — Тут ещё Дворец Съездов... Угораздило же Хруща воткнуть его в Кремль! Из-за него Кремль вычеркнули из кадастра ЮНЕСКО. Такой канал финансирования на- крылся! Теперь вот нивелируй негативное впечатление: Запад считает нас дикарями... Об этом попрошу не рас- пространяться. — Миллиард на бетонную коробку нашли, а миллиона на храмы, где люди мир и покой веками обретали, у вас нет. — У кого это “у вас”, Сергей? — Ну... у рулевых. — Ты что, верующий?! — Нет, конечно, но... Для меня реставрация — это жизнь. Я занимаюсь её проблемами не потому, что та- кие, как я, специалисты могут вам понадобиться в тех или иных обстоятельствах. Я занимаюсь реставрацией, чтобы спасать от исчезновения и поругания ту духовную красо- ту, которую сотворил русский народ за тысячу лет своей сознательной истории. А нужно это рулевым сегодняш- ним или не нужно — меня как-то мало интересует. У меня своя голова есть! — Серё-о-оша... — шептала испуганная Наталья Ан- древна. — Сергей, ты Наталью Андреевну мою перепугал сво- им... вольномыслием. Значит, вместо строительства но- вых заводов ты предлагаешь реставрировать церкви. За государственный счёт христосиков разводить вместо стро- ителей новой жизни?! Не пройдёт! Знаешь, я никогда не понимал преклонения перед вашей “тысячелетней исто- рией”. Жизнь не может стоять на месте!.. Это ещё Пётр Первый понимал!.. Впрочем, разговор за семейным сто- лом мы превратили в политический диспут. Мне это не нравится. Ленок, налей-ка чайку моему оппоненту. Чай — это как трубка мира, успокаивает нервы. А? Серёжа? По вечерам наезжал неизменно угрюмый Голодец. (В институте он почти не появлялся, приезжал только по расписанию лекции читать и сразу исчезал. Он написал заявление в Институт лаков и красок и ждал приказа.) Он грузно примащивал на тахту своё костистое, нескладное тело, пил чай или пиво, которое приносил с собой, и раз- глагольствовал. — Идеализм — величайшее достижение человеческо- го духа. Нужно быть адски умным, чтобы скомпоновать идеалистическую философскую систему. Истина, Серёга, никогда не бывает проста. Она всегда сложна и вся — в нюансах, в переливах, в оттенках... Материализм скон- струировать не сложно: опиши с помощью научных словес окружающий мир — и материализм готов. Пользуйтесь на здоровье. Максим Горький однажды пукнул фразой: “Идеализм красив, но бесплоден”. Ему, видишь ли, плоды подавай!.. Не-е-ет, что ни говори, материалисты все, как один, бескрылые и скучные типы. С ними неинтересно. Из материалистов я могу читать только Фейербаха... О Марксе же я и не говорю. Его читать невозможно! Надо иметь совершенно особенно устроенные мозги и душу, чтобы читать этого дилетанта. Скучища даже не зелёная, а ядовито-серая, асфальто-цементная. Что такое маркси- дова диалектика, Серёжа? То же филистерство, сытое и добродетельное еврейско-немецкое филистерство... Зна- ешь, в чём заключена одна из самых интересных загадок в истории человечества? В вопросе: почему еврейско-не- мецкое примитивное филистерское учение, замешанное на зависти и злобе к благополучным и умным людям, у которых удалась жизнь, распространилось именно в Рос- сии и захватило умы и души православной нашей матуш- ки Руси? К тому же Маркс был свирепым русофобом и ненавидел Россию. И вот в России осуществилась искон- ная еврейско-марксидова мечта об общности хозяйства, о верховенстве над толпой кучки неприкасаемых и без- 3332 тень титана / грешных адептов Бога. История полна парадоксов! Но наш русский парадокс — всем парадоксам парадокс. Кста- ти, Ленин тоже Россию и русских не любил, почитай-ка его статейки о великороссах... Впрочем, не надо: ты ещё так молод! — Павло, — перебивал его Лопухин, — когда ты мне передашь, наконец, материалы по эмульсии? Ведь стоит же молочко без движения! — Какой ты счастливый, Серёня... Мне б твои заботы, ей Богу... С Варенцовым теперь виделись редко, а когда встре- чались и не могли не разговаривать, Варенцов отделы- вался дурацкими фразами: — Чего “как дела?” Дела идут... контора пишет. Васи- лий жабрами не дышит. Русалка на ветвях висит и ни хре- на не говорит. Однажды Лопухин вспылил: — Ты что, совсем разучился разговаривать по-челове- чески?! — Видишь?! — Варенцов схватил со стола длинную те- летайпную распечатку программы для “Наири” и сунул её Лопухину под нос. — Я занимаюсь делом. Я — мэнээс на окладе, а не аспирант на вольном графике. Чего тебе от меня надо?! Я вот программу написал: расчёт вязко- сти эмульсии в зависимости от начальных концентраций твёрдых фракций. Леночка теребила его: — Ты чего такой скучный? Тяготясь необходимостью говорить пошлости, он отве- чал невнятно: — Да не скучный я, а озабоченный... дел невпроворот... Воскресений с Марусей ждал как манны небесной... В середине октября Леночка поправилась, и врачи разрешили ей выходить. Немедленно отправились и подали заявление во Дворец бракосочетаний на Киров- ской. Им выдали талоны, писаные курчавой вязью на красивой мелованной бумаге, по которым можно было что-то достать приличное в магазинах для новобрач- ных. Они толкались у тесных прилавков. Леночка, уже не стесняясь его, покупала себе нижнее бельё, чулки... Личности противного обличья тёрлись возле, шопотом предлагали валюту и дефицит, чаще всего почему-то — фээргэшные презервативы. Лопухин бесился, зубами скрежетал, едва ли не в драку на них кидался. Приоб- рели кольца, сшили костюм в ателье Совмина по звонку Натальи Андревны... Седьмого ноября, в субботу, Лопухин был зван к Нови- ковым на праздничный ужин. Из кухни тянуло жарким; в потёмках прихожей, в вол- нующихся чёрных складках портьер, мелькнула фигурка Маруси; Лопухин, раздеваясь, поймал сверкнувший ему быстрый взгляд, от которого ворохнулось сердце. В гостиной стол под апельсиновым абажуром трещал, нагруженный яствами. Благородно отблескивало серебро приборов; сдержанно сиял английский фарфор; торчали пирамидки накрахмаленных салфеток. — Папы ещё нет, его утром вызвали в Кремль, — воз- вестила Леночка, курносое личико которой сияло. — Что- то будет... В атмостфере квартиры, однако, царило нехорошее напряжение. Лопухин маялся, сюсюканье Леночки вре- менами делалось невыносимым. Хозяин вернулся домой лишь к шести часам, когда уже вот-вот должны были на- чинать съезжаться гости; Наталья Андревна громко взды- хала, словно стонала. — У нас сегодня двойной праздник! — возвестил всту- пивший в гостиную Алексей Анатольевич. Его глаза лучи- лись, как у радующегося дитяти. — Сергей, ты входишь в нашу семью в знаменательные дни! — Он, смеясь, подбе- жал к Лопухину и крепко схватил его за плечи. — Лену- ля, Наташа! Все сюда!! Вчера подписан указ: я — Герой Социалистического труда! С орденом Ленина и медалью “Золотая звезда”! Он встряхнул руку Лопухина так, как будто он по- здравлял Лопухина с этим событием. С восторженными 3534 тень титана / восклицаниями к Алексею Анатольевичу бросились жена и дочь. — Вы понимаете?! — ревел он. — Я в первой пятёрке награждённых Леонидом Ильичом! В первой! Я сегодня хочу напиться! — Надрывно звонким голосом со слезой он адресовался к Лопухину. — Ну?! Серёжка! Дербулыз- нем! Как следует! По-мужски! а?! Он налил себе и Лопухину по полному фужеру конья- ка. Пить, однако, герой был не мастак. После громадно- го вдохновенного захлёба он поперхнулся, задышал ну- тряно, с прихрипом, выпучив налившиеся кровью глаза. Постепенно герой продышался, и лик его прояснел... Он широко размахнулся — уже опьянел — и швырнул фужер об пол. — На счастье! — заорал он и захохотал как безумный. Примчалась безмолвная, как всегда при нём, Маруся — с веником и тряпкой, присела на корточки, аккуратно и быстро прибрала осколки, вытерла лужицу. Хозяин хо- дил около стола, что-то говорил с осклабленным ртом и косился на Марусю, на её натянувшуюся на бёдрах юбку, на коленки... “Гад... Что ж ты такого нагеройствовал, гад?!” Вскоре начали собираться гости. Это были похожие друг на друга гладкие и словно усталые пожилые мужчи- ны с бледными лицами. Все они были в тёмных костюмах литого покроя; такой же костюм со вчерашнего дня висел у Лопухина дома... Их жёны, полнокровные, тяжелоте- лые, как лошади, тоже походили одна на другую инто- нациями, внутренним спокойствием, жестами, нарядами, невероятной ухоженностью и холёностью лиц. В гостиной Алексей Анатольевич и Наталья Андреевна представляли им Лопухина. Всякий раз рядом с ним ока- зывалась Леночка, нежно цеплявшая его за локоть. Женщины разглядывали Лопухина и вслух обмени- вались впечатлениями на его счёт. “Красив,” — заявила одна из них, сутулая рыжая мегера. “Настоящий техниче- ский интеллигент. Физик-теоретик! Его бы сфотографи- ровать на фоне чёрной доски с формулами. С дифферен- циалами, интегралами... Молодец, Ленуля, изумительного парня отхватила!” — Да... да... — кивали другие лошади. — Где-то в жур- нале я видела такое фото... Замечательно... Дух времени... Наконец, пришёл, судя по шуму и оживлению, самый главный гость, из-за которого не садились за стол. Все стеклись к порогу гостиной; лишь Лопухин остался си- деть в своём привычном уголке красного дивана, озирая нечаянную выставку женских задов. Леночка вытисну- лась из толпы, потянула его за руку: — Вставай, пойдём, это Са-ев! Са-ев, член Президиума ЦК!! Лопухин безотчётно вскочил. Главный Гость росточком даже до низенького Алексея Анатольевича не доставал, но державное сияние, излуча- емое жирным бледным личиком, маскировало эту почти патологическую низкорослость, да и держался вельможа осанисто, царственно. Лопухин покорно стоял в толпе, овеваемый ароматами заграничных духов, и разглядывал небожителя с любопытством, вполне объяснимым. И ни- чего особенного в нём не высмотрел: глазки серенькие, тинные... под глазами мешочки складчатые... ручки бе- лые с коричневыми старческими крапинками... Литой ко- стюмчик его отличался от костюмов прочих гостей более тонкой выделкой и серебристым отливом. “Другое литьё, не совминовское...” Костюмчик, однако, не скрывал вы- пирающего и круглого, как глобус, брюшка. Лопухин ожидал своей очереди в процедуре сердеч- ного рукопожатия сановной ладони, когда почувствовал летучее прикосновение чьих-то рук; порхающе, но плот- но они пробежали по его бокам, нагрудному карману и бёдрам. Он оглянулся, никого не увидел, но осталось ми- молётное впечатление веснушек на мальчишеских ску- лах, вздёрнутого носика... “Что такое?!”— вскинулся он, но Леночка дёрнула его за руку. “Тихо!.. Охрана... они всех так...” — И тебя тоже ощупали? И тёток всех? — Тиш-ш-ше!... Нас — нет, нас — знают... 3736 тень титана / Лопухин механически пожал пухлую, нежно-мягкую руку. Вельможа что-то спросил его, он что-то ответил... В толкотне, в гомоне лошадей началось рассаживание за столом. Лопухин и Леночка были помещены напротив Вельможи. Вельможа извлёк из внутреннего кармана Г-образную трубочку и, сунув её одним концом в рот, на- жал на её, и трубочка пшикнула. “Астма...” проговорил он со вздохом Лопухину, не успевшего отвести взора. Ло- пухин глупо улыбнулся в ответ и кивнул. “Ой, как я вас понимаю... У меня тоже хронический бронхит с астмаль- ным компонентом!..” — воскликнула живо Леночка, не рассчитав, что каждое слово к Вельможе жадно ловится всеми. “Об этом не говорят, дочка!..” — быстро и строго прошептал хозяин дома. Леночка смешалась, покраснела. Лицо её отца сдела- лось серым и угрюмым, а лошади вдруг примолкли. Лопухин будто отрезвел, и это рассердило его. Впер- вые в жизни его потянуло пить. Под начавшиеся тосты он налёг на коньяк, но хмель не брал, только голова делалась тяжелее да под ложечкой противно сосало. Ему показа- лось, что Леночка едва не плачет, и он почувствовал что- то вроде злорадства. “Так вот как у них... строго, едрёна мать...” “Что случилось-то?” — тихонько спросил он, улу- чив момент особо громкого шума. “Ничего”, — ответила Лена, посмотрев на него странно... После тостов за революцию, за партию, за Генсека, за Вельможу Алексей Анатольевич, пьяный, но не потеряв- ший цепкости взгляда, провозгласил тост за “своего сына”, “за Серёжу моего, которого я люблю, может быть, боль- ше, чем любил бы собственного сына.” Под деланно не- доумённые и заинтересованные взоры он пригласил всех присутствующих “от имени и по поручению молодых” на свадьбу “Елены и Сергея”, которая состоится через десять дней. К изумлению Лопухина, его будущий тесть поведал, что Лопухин “из трудовой семьи”, что его отец прошёл путь от рядового рабочего до директора крупного заво- да, фронтовик, кавалер орденов Отечественной войны и Боевого Красного знамени, а за мирный труд награждён двумя орденами Ленина, что безвременно ушедшая мать его заслуженная учительница СССР, награждена орде- ном Трудового Красного знамени... Всплеснулся шум, все загоготали, к Лопухину потяну- лись руки с рюмками... Леночка под столом тёрлась ко- ленкой о его ногу. Лопухин ногу не убирал, чокался по- корно, чувствуя, что накатывает тошнота. “Копались... В личном деле мамы копались, отца про- веряли... Скоты!” Шум перебился негромким голосом Вельможи. Все примолкли. — Лексей Энтольч, вчера на Президиуме це ка ре- шался вопрос о нашем представителе в ООН... Лексей Энтольч, пакуй-ка чемоданчик в Нью-Йорк! Пора тебе, так сказать, бросить кабинетную работу, поработать, так ска’ть, в поле, попотеть! — Да, в самой пасти капитализма!.. — восторженно крикнул кто-то. —...доказать, что можешь, чёрт возьми, а?! Между нами, девочками, Президиум не сразу пришёл к согласию, коле- бался, но Леонид Ильич настоял, и все согласились. Нра- вишься ты Первому, Лексей Энтольч! — Правильна-а-а! В Нью-Йорк его, в Нью-Йорк! Опять загалдели, загомонили, вскочили, громыхая стульями. Потянулись через стол хрустальные фужеры к серьёзно-радостному Алексею Анатольевичу. Чья-то ко- стистая лапа с когтями и с извилистой синей жилой под пергаментно лоснящейся кожей проехалась по лопухин- скому носу. Лопухин вострепетал от душной ярости: ко- стистая лапа принадлежала той самой мегере, которая хвалила его красоту. “Ссука!” Кругом теснились чужие лица, порхали чужие, почти ненавистные улыбки. Голоса, интонации — всё было чужим. Лопухин поднялся вместе со всеми, выпил... Нытьё в желудке сделалось нестерпи- мым. Он торопливо налил себе боржом и, держа фужер в руке, вдруг побежал из-за стола... Бегство его осталось не- замеченным даже Леночкой, потому что как раз в этот мо- мент Вельможа сообщил, что “есть мнение”: Президиум 3938 тень титана / це ка упразднить и вернуться к форме Политбюро, чтобы поднять политический уровень главного органа партии, и должность Первого секретаря упразднить, а вновь вве- сти должность Генерального секретаря... Кто-то заапло- дировал... В прихожей царила масонская темь; в светлом проёме кухонной двери мелькнуло удивлённое и почему-то сер- дитое лицо Маруси. Увидев Лопухина, она бросилась к нему — хотела что-то сказать, но не успела: Лопухин юр- кнул в уборную. Здесь было просторно, благоухало дезо- дорантом, сверкали никелированные ручки и трубы. Ло- пухин от спешки выронил и разбил фужер, облил штаны боржомом. “Что я творю? Это же сумасшествие... Бежать? Какая, однако, гадость... Взять себя в руки... взять себя в руки... Гады! Что ж я делаю?!.” Он вспотел, трясся, тянуло лечь на кафельный пол. Выйдя из уборной, хотел позвать Марусю, но она сама выбежала из кухни. — Что? — с издёвкой спросила она. — Обдристался? Жени-и-их... — Ради Бога, Маручелла... — Что “ради Бога”, дурачок?! Тебя же обкрутили, как лопуха, ты и уши развесил! Беременость — это мура, брех- ня! У Ленки сегодня месячные начались, понял?! Лопухин поражённо рот разинул... — Серёженька моя ненаглядная...—прошептала Мару- ся, — вляпался ты... — Машенька, умоляю... найди моё пальто и шапку, а? не могу больше... Маруся безмолвно метнулась в темноту, к вешалке... Он вбежал в ванную, просторную, сверкающую никелем и благоухающую фиалкой, и открыл холодный кран. Вода била ледяная. Он вымыл руки, лицо, отчаянно торопясь, но зная, что отсюда он должен уйти, вымывшись. При- тихшая Маруся стояла рядом и держала наготове его пальто и шапку. — Не смотри на меня так... — попросил он. — Отчего же? А вдруг в последний раз вижу тебя?.. Он долго одевал в ванной пальто, трясущиеся руки не попадали в рукава, пока Маруся не помогла. “Гнусь... гнусь, Боже ж ты мой...” — Рисковый ты, Серёженька... а я и не знала... Ты ухо- дишь совсем? — Совсем, совсем... Приходи завтра, пожалуйста... Он обнял Марусю, припавшую к нему судорожно поч- ти, поцеловал её в горячие губы и, не оглядываясь, вы- шел вон, злобно расшвыривая складки чёрных портьер. В тёмную прихожую прилетали звуки застольного галдё- жа и взрывы хохота, в женском гомоне плескался звеня- щий Леночкин смех. На лестничной площадке, гулко-тихой, навстречу ему качнулась призрачная фигура с внимательными глаза- ми. Лопухин отступил было, но — стыдно сделалось, и он — через силу, твёрдым шагом — прошёл мимо моло- дого безликого дядьки, и лишь на лестнице не выдер- жал, сорвался на бег, опрометью бросился вниз. У ка- морки швейцара ему заступил путь ещё один призрак, и он увидел мальчиковое лицо с веснушками, носик кно- почкой. — Из какой квартиры? — спросил кнопконосик. — Из пятой... — Фамилия? —... Лопухин... — Хорошо... Проходите. — Спасибо за разрешение, что б я без него делал... — сквозь зубы процедил Лопухин. И неожиданно для само- го себя потребовал: — Дай закурить! Кнопконосый подумал... и достал из кармана пальто зелёную пачку. — “Новость”, — прочёл Лопухин, — с фильтром... Что Леонид Ильич курит, то и вы? Правильно!.. Спички есть? — Ты что, по принципу: “Дай закурить, а то жрать охота и переночевать негде”, — ухмыльнулся гебист, но зажигалку дал. Наверху стукнула дверь. Кнопконосого передёрнуло. 4140 тень титана / — А ну-ка чеши отсюда! Чеши! И не мешай работать. Кому сказано! “Не мешай работать!.. Изработались прям, работнички!” От быстрой ходьбы Лопухин задохнулся, и это заста- вило его очнуться. Он обнаружил себя на Яузе, где не- сколько дней назад гулял с Леночкой. “Неужели то был я?! Не могёт быть, пся крев...” А кто же? Ты, ты, голуб- чик... Никуда не денешься. Захочешь вычеркнуть позор- ную страницу, как чуть не продал себя — не тут-то было. Хотел продаться, хотел... любовь изображал. В руках дымилась сигарета, дар опричника. Поодаль в мутном сумраке горбился, словно в корче, мост. Темнота за ним, съедавшая перспективу набереж- ной, дышала опасностью, угрозой... Приступ тошноты, выворачивающей наизнанку, бро- сил его к парапету. Внизу тревожно чернела Яуза. Его рвало долго и основательно. Воскресенье восьмого ноября Лопухин сидел взаперти и на телефонные звонки не отвечал. Перед вечером кто- то настойчиво звонил в дверь, но это не был условленный с Марусей звонок (четыре коротких отрывистых сигнала); Лопухин не открыл. А Маруся не пришла... Поздним вечером следующего дня, не в себе от тоски, он уехал в Никольский Посад. Москва приветствовала его отъезд мглистой метелью и ветром, который дул по перрону вдоль длинной стены вагонов и выл, как в аэродинамической трубе; а вот Ни- кольский Посад, родимая сторонушка, встретил его на- утро сухим морозцем и розовым солнышком, радостно блиставшим над синими куполами собора, что на Нико- линой Горе. Он постоял на привокзальной площади, с наслажде- нием вдыхая воздух родины, и удивлялся: неужели есть на свете Москва с её суетой, толпами, диссертациями, Ле- ночками, роялями с клыкастыми мордами, недомерка- ми-вельможами и их жёнами, похожими на лошадей? В автобусе, куда он впрыгнул с мальчишеской прытко- стью, было тепло и пахло знакомо: солодом. Автобус хо- дил по маршруту “пивзавод — вокзал — стеклозавод”, и в нём, сколько себя помнил Лопухин, всегда пахло пивным солодом. По детской привычке Лопухин примостился на за- днем сиденье, в самый угол. Автобус медленно двигался по утренне чистым, светлым улицам и постепенно запол- нился до отказа, битком. И все лица казались Лопухину родными и знакомыми. Кажется, я стряхнул с себя это наваждение, этот гип- ноз Москвы, подумал Лопухин. Это отвратительное ме- тание духа в московском одиночестве... А ну как бросить Москву? И диссертацию? И все эти планы и прочие со- блазны — то ли творчества, то ли ещё чего... Почему так тянет к Москве?.. Так ли уж невзрачна здешняя николо- посадская жизнь? Технологом на родимом стекольном я уж наверняка потяну, с наслаждением размышлял Ло- пухин; а ещё лучше — в экспериментальном цехе... Там со стеклом интересно было бы повозиться, я всё же стё- клышко немного знаю... У Лопухина сердце радостно замерло — так ясно представилась вдруг сладостно-неспешная жизнь на своей земле, в своём доме, где есть и вкусно пахнущий старыми досками и инструментом сарай, и старый сад, полный памятью о маме, о её руках, о её голосе... Дру- гая жизнь. Женюсь, мечтал Лопухин... по воскресеньям будем с женой на рынок ездить... по вечерам в кино... с отцом ого- род копать и сажать картошку и редиску с морковкой... на яблонях будут почки набухать... от вскопанной земли бу- дет подыматься земляной паркий дух... Господи, а летние отъезды в деревню, к тёть Наденьке! На голубой от мороза асфальтовой площадке перед управлением завода автобус сделал круг и остановился. Лопухин вздохнул и выбрался наружу. 4342 тень титана / У выщербленных ступенек помпезного здания заво- доуправления распласталось несколько блистающих чёр- ных “волг” с обкомовскими номерами. Голубая служебная “волга” отца, старенькая, с оленем на капоте, тулилась в сторонке. В управлении знакомо пахло застарелым табачным ды- мом, хлоркой (только что вымытые полы блестели влаж- но) и неистребимым запахом производства. По лестнице со второго этажа, перебористо стуча каблучками, набега- ла на Лопухина краснощёкая пухлогубая девица с чёлкой над большими зелёными глазами, в руках — какие-то бу- маги. — Хто такая?! — воскликнул Лопухин. Он внушитель- но заступил девице дорогу. —Почему не знаю?! Новень- кая? Девица остановилась и робко зыркнула на Лопухина из-под чёлочки. — Новенькая... — прошептала она и покраснела. — Где работаете? — В материальной бухгалтерии... — Чьих будете? Посадская? — Не-е-ет... из Владимира... — По распределению к нам? — Да... — После техникума? — Да... — Как звать? — Галя... — А фамилия?! — Новикова.. —Ну, ладно. Ступайте, работайте, Новикова Галя... Да смотрите там! Я ещё зайду, проверю... — с отеческой улыбкой отпустил её Лопухин. “Вот и невеста. Тем более что Новикова.” В приёмной отца в розовом золоте солнца, вливавше- гося в большое окно, копошилась в ящике огромного сто- ла бессменная секретарша отца, которая работала здесь, пожалуй, ещё до того, как Лопухин-младший появился на свет, Валентина Антоновна, или просто — тёть Валя. Не поднимая головы, она строго произнесла: — Николай Стахеевич не принимает... — но, увидев его, встерепенулась обрадованно: — Серёня! Вот этт да- а-а... Ты чего тут? — Да ничего... Так просто. Соскучился! А что, у отца начальство? — Ой, бледненький какой!.. Чо вы там в Москве еди- те такое, что вечно как с креста снятые?! А у нас тут... Понимаешь, неделю назад авария случилась на складе. Разгружали доску, и один грузило, пьяный, оступился и трахнулся башкой об землю... с четырёх-то метров! Мозги вон, конешно... Жена его, может, знаешь: Фили- мончук? — телеграмму сразу Брежневу. Зарраза!! Мол, никакой техники безопасности, директор поощряет бе- зобразия, беззаконие, правды не найдёшь!.. У ней на по- чте, конешно, телеграмму не хотели принимать, так она к прокурору!.. Проследила, чтоб при ней телеграмму и отбили в Москву, представляешь? Словом, ясно. — Тёть Валь понизила голос. — “Применяет волюнтаризм в ру- ководстве”. Сама же пьянь пьянью, как и благоверный её. Два сапога пара. — Да знаю я её! Самогонщица... в Котлопосёлке жи- вёт... — Она самая! — Так что: у отца неприятности? Вороньё налетело? — Это не вороньё. — Тёть Валя поджала укоризненно губы. — Это обкомовское руководство. Люди очень при- личные. Понимают, что про волюнтаризм подсказано, эта алкоголичка и слова-то такого не выговорит. Тут... по- старались. Мы уж знаем, кто. Вычислили! Нет, Серёнечка, Николая Стахеича время ещё не вышло... Тёть Валя, с толстыми плечами и громадными грудя- ми, составляла со своим столом, казалось, одно цельное сооружение. Солнце ласкало её белую шею, окутанную толстым воротником фиолетовой шерстяной кофты. Она нашла, наконец, в ящике стола пачку “Казбека”. — Курить будешь? 4544 тень титана / Лопухин отказался и кивнул на дверь отцова кабинета. — Так они там сидят? — Не-а. На территории. — Тёть Валя закурила и с мужской силой выдула в пространство перед собой струю дыма. — Проверяют технику безопасности. С людьми беседуют. Всё как полагается! Потом отец повезёт их на обед. Егеря ещё с утра лося подстрелили, сейчас в “Лес- ном” пекут-жарят... Так что отец до вечера будет с ними калгатиться. — Ну ладно тогда, — Лопухин зевнул. — Пардон, в поезде не спал. Пойду ключ от дома у Марины возьму. Она на месте? Тёть Валя помолчала. Она глядела в окно, словно раз- мышляя, и медленно ответила: — Здесь, наверное, а где ж?.. Хотя... я её сегодня что- то не видала. Слушай, а ты чё приехал-то? В команди- ровку? — Надоела мне Москва, тёть Валь! — решительно бря- кнул Лопухин. Чувство было такое, словно он ногу над пропастью занёс. Даже сердце замерло. — Жениться хочу! И вообще... Невесту подыщете мне здесь? — От-те раз! Картина Репина “Приплыли”! — Тёть Валь нахмурилась и руку с папиросой вбок отвела, чтоб дым не мешал разобраться. — Ты всерьёз, Серёнь? — Серьёзней некуда, тёть Валь, — тихо ответил Лопу- хин. — Дурак! — заявила тёть Валь. — Сгниёшь тут! Не- бось, собрался на заводе революцию делать? Единствен- ный на весь Николов Посад кандидат наук... И в экспе- риментальный нацелился?! Признавайся! Хотя чего тут признаваться — я тебя скрозь тебя вижу. — Она подалась через стол к Лопухину, отчего груди её накрыли полови- ну стола, и крепко и больно схватила Лопухина за ухо. — Учти, Серёнечка, никто тебя здесь не ждёт! Вакансий для московских кандидатов наук у нас нету! — Она крута- нула-таки ухо чувствительно, и Лопухин ойкнул. Она от- толкнула его от стола. — Отца пожалей, бесстыдник! Не ставь его в деликатное положение! Ишь чего выдумал, а?! Для этого мать-покойница, царство ей небесное, тебя в Москву учиться посылала, чтоб ты здесь сгнил?! — Ну вы уж прям... “Сгнил”... — Ты на отца своих проблем не наваливай. Сам разби- райся. Тёть Валь замолчала. Она курила шумно, как мужик, и пепел стряхивала в круглую жестянку из-под монпан- сье. Лопухину показалось, что она хочет что-то добавить. Он подождал, глядя на неё вопросительно. Зазвонил те- лефон. Тёть Валь махнула на него рукой — или, мол — и заговорила в трубку. Он поднялся на третий этаж, к Марине. В плановом отделе Марины не оказалось. Начальница, с серым измождённым лицом существо с огромным обру- чальным кольцом на костлявом пальце, враждебно глядя на Лопухина, сообщила, что сегодня у его мачехи отгул. Лопухин отправился домой пешком короткой доро- гой: через городской парк. На неметёных аллеях, засы- панных почернелыми от морозов палыми листьями, стоя- ла тишина запустения. Тянуло масляной краской, словно невдалеке красили что-то. Настроение упало: нечего ему делать в его родном го- роде. Противно было, что он ещё в Москве знал это, но, как мальчишка, мечтал о чуде... Главная аллея парка вела вверх, к собору, синие купо- ла которого просвечивали издали сквозь сизую черноту голых клёнов и лип. Господи, подумал Лопухин, а ведь я в соборе-то по-настоящему и не был! Где только ни носи- ло, а под сень храма, у которого вырос, взойти не удосу- жился. Ведь шестнадцатый же век, таких соборов на Руси святой осталось наперечёт!.. Травянистый пустырёчек, которым он обычно выби- рался в свою улицу, оказался завален металлическими бочками из-под краски, чем и объяснялась вонь в возду- хе. Лопухин беспечно углубился в свалку; вскоре, однако, идти по земле сделалось невозможно; пришлось вскараб- каться, мараясь ржавчиной, на бочки и пробираться впе- рёд по покатым и склизким бокам. 4746 тень титана / На середине изнурительного пути вдруг выскочил от- куда-то преогромный псина овчарочьей внешности; още- рившись, роняя слюну и заходясь в свирепом и хриплом от злобы лае, псина нёсся на Лопухина, мерзко поддавая задом с прямым, как меч, хвостом. Лопухин смятенно огляделся, но ни палки, ни железяки взглядом не нашёл: только горбатые бока проклятых бочек тесно громозди- лись вокруг. Лопухин сдёрнул с головы шапку и махнул на псину. Псина даже ухом не повёл. Лопухин всею кожей понял, что псина не остановится. Жуткие неподвижные глаза глядели на Лопухина люто и осмысленно. Лопухин мгновенно вспотел... Вряд ли соображая, что делает, он схватил за острые железные ранты днищ ближайшую бочку, рванул на себя, воздел над головой, замахнулся — и отчаянно швырнул бочку в псину, который с налёту даже отскочить не успел. Раздался бешеный визг. У псины, наверное, был пере- бит хребет. Он извивался по-червячьи, задом, а из раз- вёрстой пасти по морде быстро бежал густой тёмно-алый лак... Псина с ненавистью глядел на Лопухина и непере- ставаемо хрипло визжал. Лопухин опрометью кинулся прочь. Он перелетал с бочки на бочку, рискуя переломать себе ноги... Краем глаза он видел, что за ним в ужасающем беззвучии мчит- ся стая псов, пять или шесть. “...твою мать!!” Отчаянным рывком он, наконец, перепрыгнул на свободную от бочек землю, спринтерски промахнул полсотню метров, отде- лявших свалку от улицы и, не останавливаясь и не коле- блясь, перескочил через высокий, с острыми верхушка- ми, штакетник уличного палисадника. Он оглянулся, запалённо дыша. Визг на свалке пре- кратился... и Лопухин увидел там медленно и пакостно дёргающийся клубок собачьих задов и спин. “Жрут!” — догадался он. Отдышавшись, Лопухин обнаружил, что потерял шап- ку. Пальто, новое, дорогое, тёплое финское пальто его, которое он минувшей весною, после долгих поисков, на- шёл в универмаге на Добрынинской, было, как и ботинки с брюками, изгваздано в ржавчине и в сухой краске. Он озлился. “Встретился с родиной!! Да что ж это за жизнь такая?!” Розовое утро перетекало в тихий и холодный день. Солнце, поднявшись над Николиной горой, словно по- считало свою задачу выполненной и укрылось за жемчуж- ной пеленой облаков. Над улицей плясали снежинки. Дикое приключение с “собаками динго” окончательно сбило с высокого настроя. “Сейчас почищусь”,— деловито думал Лопухин, направляясь к своему дому, зелёная кры- ша которого виднелась невдалеке. “Титан растоплю, вы- моюсь. Марине закажу на обед тушёное мясо и макароны с подливкой... После обеда на кладбище съезжу... Может, и отчалить завтра?.. Ах, да — собор. Надо заскочить обя- зательно... А впрочем, зачем?” Улица, где Лопухин прожил всю свою домосковскую жизнь, не менялась во времени. Те же яблони вдоль за- боров... те же тротуарчики, узенькие, покрытые раскро- шившимся, бугристым асфальтом. Провинция, которая не меняется... Только тёмно-малинового “запорожца”, стоявшегося наискось от его дома, раньше не было. Чей это, интересно? — подумал Лопухин. Большие, крашеные коричневым цветом ворота ло- пухинского дома оказались заперты. Марина, очевидно, отправилась в магазин. Лопухин перелез через родной забор, в застрехе под крышей гаража нашарил запасной ключ (тайник этот был изобретён ещё мамой) и поднялся на крыльцо. Входная дверь неожиданно подалась — и отворилась... Она была не заперта! Лопухин осторожно вшагнул в дом, с забившимся сердцем... Из дома доносилась громкая трель телефонного звонка. Кто-то звонил настойчиво... Господи, здесь-то, в доме, что происходит?! Он перебе- жал на цыпочках пространство террасы и резким рывком (с детства помня, что так не скрипит) распахнул дверь в коридор, откуда пахнуло теплом и родным запахом. Те- лефон на холодильнике рядом с вешалкой трезвонил не умолкая, отчаянно. Лопухин уже протянул к нему руку 4948 тень титана / — как вдруг услыхал плач Марины. Из-за плотно закры- той двери его комнаты доносились её всхлипы, взрывы её рыданий... Чуя беду, Лопухин остановился перед дверью сво- ей комнаты, за которой плакала его молодая мачеха. Он нерешительно прикоснулся к ручке... “Умира-а-аю!” сдавленным шёпотом за дверью вскричала Марина, и Ло- пухин решительно распахнул дверь. Он увидел голые раскинутые женские ноги и мужскую спину с тугой, напряжённой кулачками ягодицей. Лопухин не сразу понял, чту за сцена открылась ему; дошло тогда только, когда натолкнулся на безумный взгляд Марины и услыхал истошный её крик: — Ты с ума сошёл! нельзя сюда! Её маленькое разрумянившееся лицо съёжилось, и она завыла тонко и жалобно, словно запела, и остановившие- ся её глаза смотрели на Лопухина с ужасом. Лопухин как ошпаренный выскочил на террасу и при- нялся бегать по ней, кусая губы. За широкими, во всю стену, окнами так красиво летел снег!.. Лопухин лихора- дочно думал: что делать? как вести себя? Бедный отец... Что же им сказать? Как защитить честь несчастного отца? Марина, мачеха, дрянь... Они появились на террасе — тихонько, выступая гусь- ком: впереди двигался он — лобастый, с начёсанными на лоб короткими волосиками, развинченной походочкой, в костюме нелепого грязно-зелёного цвета с фиолетовым отливом, с пошло расклешёнными по последней моде штанами; за лбом — что-то торопливо дошёптывающая ему Марина, с порога устремившая на Лопухина острый и трезвый взгляд сухих и отчаянно горящих глаз. Лопухин заступил им дорогу. У него от ненависти больно затряс- лось что-то внутри грудной клетки... Все гневные и высо- кие слова, которые клубились в его душе и которыми он намеревался воззвать, заклеймить и проч., вмиг испари- лись. Лопухин грубо и по-простому заграбастал лобастого за шкирку. Тот попытался по-боксёрски садануть Лопу- хину крюком в живот, но удар вышел слаб, ибо горло его сдавилось воротником рубашки намертво... Лобастый за- перхал, глаза выкатил... Лопухин другой рукой захватил его за штаны и беспощадно оторвал от пола. — Серёжа... — беспомощно лепетала Марина за спи- ною. — Открой! — взревел Лопухин перед дверью. Лобастый хрипел задушенно, и язык его вывалился. Он махал в воздухе рукой с судорожно растопыренными пальцами. — Оставь его, он сам уйдёт! — Открыва-а-ай, ссука! Убью!! Обоих!! Марина, причитая “ой, какой кошмар!”, бросилась к двери... С крыльца Лопухин швырнул почти задохшегося лю- бовника мачехи в круглую клумбу под окном террасы, где Марина летом рассаживала флоксы и георгины. — Пальто где его?! — Он без пальто... у него машина... — шелестела Ма- рина из-за плеча. Над крыльцом, над клумбой, над домом, над улицей, над всем городом летел густеющий с ка- ждой секундой снег. Лопухин щурился от сле- пивших глаза нежных снежинок. Лобастый ко- вылял к воротам по клумбам... — Меня тоже выкинешь? — спросила Марина из-за спины. Лобастый отпёр замок торчащим в нём изнутри клю- чом, который Лопухин давеча впопыхах не заметил. Гул- ко, на всю улицу, стукнула за ним металлическая вороти- на. Марина стояла в дверях террасы, опершись о прито- локу, и обнимала себя за локти. На ней было одето не домашнее, а, скорее всего, конторское, в чём на работу ходила: невыразительная чёрная юбка и трикотажная ро- зовая кофтёнка. Лопухин прошёл мимо неё в коридор. У 5150 тень титана / вешалки он разделся, не оглядываясь на мачеху, и снял ботинки. Марина суетливо извлекла из обувного шкаф- чика его тапки. В ванной он долго мыл лицо и руки под ледяной водой. Пару дней назад он вот так же отмачивал себя ледя- ной водой в другой, московской, кафельно-никелирован- но-хромированной ванной... В его комнате, где только что происходило разрушен- ное им любовное преступление, всё уже было убрано. “Когда успела?!” Даже подушка на прибранной постели сияла свежей накрахмаленной наволочкой. Лопухин от- ворил форточку. Другая жизнь, и ничего здесь не изменишь и не спа- сёшь. Жизнь проста. В сущности, думал Лопухин, она складывается из однотипных житейских ситуаций. День- ги и постель — всё крутится вокруг этих двух вещей. Какое поразительно открытие!! Он переоделся в свой старый венгерский махровый халат. За порогом комнаты раздался шорох. Он отворил дверь — и столкнулся с Мариной, которая (уже в домаш- нем: аккуратно прилаженном по фигуре цветастом ситце- вом сарафанчике) занесла руку с выставленным уголоч- ком указательного пальчика: намеревалась постучаться. Она улыбалась искательно. — Закусишь чего-нибудь, пока обед сварганю? Он ел вкусные котлеты с макаронами, а мачеха, лишь несколькими годами старше его, сидела напротив. Он угрюмо отводил от неё глаза и зачем-то рассказывал о свалке и псах, она всплёскивала руками, ахала, но, конеч- но, думала о другом. Впрочем, она услужливо подсовыва- ла то нож, то соль, то маслёнку. Овальное лицо её было уставшим и равнодушным, вокруг глаз собирались мор- щинки. После перекуса он натаскал из сарая щепок и дров и нагрел титан, с наслаждением вдыхая любимый с детства сажный запах топки. Он только теперь ощутил страшную усталость. В доме, в мире, в душе его наступила тишина... В ванне он заснул (с детства любил придремнуть в го- рячей воде) и проснулся от того, что Марина стучала в дверь ванной и кричала громким и неприятно-резким го- лосом: — Серёжа, ты что, сегодня уезжаешь? — С чего ты взяла? — Семён Василич тебе билет на поезд привёз, говорит, тёть Валя поручила. Бронь обкома, на сегодняшний по- езд. Брать? Семён Василич — это шофёр отца. — Раз тёть Валя поручила, значит, бери... — буркнул Лопухин. Поезд отправлялся в половине седьмого. В пять тот же Семён Василич, с добродушным и невозмутимо отстранён- ным морщинистым лицом старого слуги, заехал за ним. К этому времени Лопухин уже томился в доме, был сердит, бесцельно слонялся по комнатам и смотрел в окна. Мари- на как ни в чём ни бывало строчила на машинке у себя в комнате... Днём она позвонила какой-то своей товарке в гороптторг, и та привезла Лопухину прямо с базы страшно модную, красивую и тёплую ондатровую шапку. Мороз к сумеркам сгустился. Машина скользила на по- воротах. Мамина могила была засыпана снегом поверх опавших листьев. Лопухин согнал ладонью снежинки с выпуклого овала портрета на эмали. Снизу, от медной рамочки, эмаль начала уже портиться и была словно за- клеена какой-то чёрной плёнкой — плесень. Мама с пор- трета смотрела Лопухину в глаза со своей прекрасной ти- хой улыбкой... Стиснув зубы, он сгребал снег и листья с надгробья. У вагона ожидал Николай Стахеевич. Они обнялись по-русски, с поцелуями, по-медвежьи облапив друг друга. От отца пахло коньяком, лицо его с тяжёлыми складками щёк у ноздрей и рта, особенно резкими в свете перрон- ных фонарей, было усталым и странно чужим. — Почему так поздно? К маме заезжал? — буднично спросил он. — Ну да, впрочем, время у нас есть. Пошли в купе, там поговорим. 5352 тень титана / В обкомовском купе было пусто. Лопухин в двух сло- вах поведал историю своего бегства из-под венца. Когда прозвучала фамилия вельможи Са-ева, отец сверкнул на него глазами и совсем по-детски шмыгнул носом. — Ну и дела-а-а... — протянул он и задумался. — Что комиссия?— осторожно спросил Лопухин. — Ничего. Не первая и не последняя. Ясно, что тот дуралей сам виноват...— Николай Стахеевич усмехнулся невесело. — Ну, и везение, конешно... Приехали к вдове, а она лыка не вяжет, не соображает. А чего, говорит, мне что Пирвис продиктовал, то я и написала... Так что глав- ный инженер Пирвис спёкся, завтра подписываю приказ на снятие его. Тем более, что ведь главный инженер за технику безопасности отвечает... Мне тёть Валя шепнула, что ты чуть ли не к нам возвращаться надумал? — Она меня неверно поняла... — Смотри у меня... Нечего здесь молодёжи сейчас де- лать. Беспросветно... Вот так и живёт глубинка-то... Ну, а Москве что? Как диссер? — К весне закончу. А осенью — на защиту. Всё гладко, пап, дороги все прокатаны, конвейер крутится. Вопрос в том, на-хрена всё это? Послушал бы ты моего тестя несо- стоявшегося... Гриб замшелый, человеконенавистник — а рулит, похабник, страной! Сейчас вот в Америку поедет наше государство в ООН представлять... Ведь не любят они русский народ, пап! Кормчие эти наши... Начхать им на него, он так и выразился. — Во-первых, что это за они? кто это такие? Во-вторых, а кто любит русский народ? Всем он почему-то поперёк дороги, все хотят его использовать лишь как инстру- мент... для каких-то своих целей... — Они — это номенклатура, которая правит страной, — прошептал Лопухин... — Мои вопросы были чисто риторическими, — спокой- но перебил сына Лопухин-старший, а сам, сделав “страш- ное” лицо, покрутил у виска пальцем и обвёл глазами пространство купе — мол, жучки могут в обкомовском купе стоять. — Над этими вопросами следует думать не с кондачка. Страна сильна тогда, когда в ней царит порядок. Когда у народа в мозгах всё упорядочено. А демократия на американский образец — это кабак. У древних греков был кабак, пока их римляне не завоевали, у новгородцев был кабак, пока Москва порядок не навела железной ру- кой, ну, и так далее. Примеров в истории предостаточ- но... Скажи, а тесть твой несостоявшийся... с диссертаци- ей твоей, с защитой — не подгадит, а?! В Москве валил снег; под ногами противно чавкала снежная каша. В почтовом ящике Лопухин обнаружил два письма — оба без штемпеля. Одно — от Маруси: “Серёжечька моя сладкая, я уехала. Может, и увидимся ког- да-нибудь. Ленка плачет, но не очень. Она утешится. Старая дура бесится. А идиот лысый смеётся и говорит, что слава богу, что ты сбежал, потому что по тебе Лефортово плачет. Ленка догадалась, кто тебя проинформировал, но я и сама ушла от них. Твой пример заразил. Я уезжаю в Азовск. Это в Кры- му, на берегу моря. У меня там живёт школьная подружка. Она договорилась, что меня возьмут на судоремонтный завод электрообмотчицей. У меня ж техникум! Так чего тереться в прислугах! Если захочешь мне написать, пиши: Азовск, Главпо- чтамт, до востребования, Хомченко Марии Опанасиевне. Це- лую тебя, мой самый-самый сладкий навеки. Твоя Маручелла. Второе — от Леночки:. “Ты не отвечаешь по телефону, тебя нет в институте, ты делаешь вид, что тебя нет дома. Но это письмо ты не мо- жешь не прочесть. Прочтёшь хотя бы из любопытства. И я, раз я лишена возможности высказать это тебе в лицо, при- бегаю к помощи пера, бумаги и чернил и говорю тебе: я тебя презираю!!! Быть брошенной в положении в 20 лет — нелёг- кая участь, но я справлюсь. Тем более, что ты не брезговал прислугу своей невесты иметь в любовницах. Я догадываюсь, что послужило причиной твоего поступка, но если бы ты был настоящим мужчиной, то ты сначала задал бы необходимые вопросы мне. И я бы тебе ответила! Ну да всё об этом. Ты мне 5554 тень титана / больше не нужен. Ты подлец!!! И я плюю тебе в твою красивую, но поганую рожу! Ты просто мерзопакостное отребье!!!” Заканчивалось письмо выписанным с нажимом, разма- шисто, во всю ширину белого листа финской бумаги смач- ным матерным словом. Лопухин долго сидел над письмами, перечи- тывал их... Письмо Маруси он вернул в конверт и трепетно спрятал его в ящик стола, к стопке писем мамы и отца; Леночкино письмо он нервно порвал и с наслаждением выкинул в мусорное ведро. Первый, пред кем, задрожав, подкосились колени, Первый мужик, о котором сказала: последний. Вера Павлова Квартирка об одной комнатке, которую Лопухин сни- мал во флигельке старого дома за аркой станции метро “Лермонтовская”, сделалась неуютной. Он дни напролёт торчал в лаборатории. Он пытался забыться в работе, но ни черта не получалось; и в лабо- ратории всё уже стало не так. Разговоры о нём, Леночке и Варенцове получили новую пищу. Лопухин удивлялся, что его персона так занимает людей. Голодец, корпевший над докторской у себя в Первом Новокузнецком, на Болвановке (теперь уже Лопухин каждый вечер ездил к нему), усмехался: не твоя, кому ты нужен? Сидя на своей драной тахте с ногами, он хлебал чай и испускал яд: — Всех занимает Леночка, потому как у неё папа. Зло- радствуют: значит, и таких дочек бросают... Ты ещё не понял, что ты — случайность на этом торжище? Соста- ришься — будешь вспоминать, каковы на вкус женщины высшего слоя, недоступные для простых... Он, похоже, с удовольствием сыпал в отверстые раны соль: — Зря ты её бросил. Кончишь аспирантуру — и куды денесся? В Москве тебя не оставят. Распределят хрен зна- ет куда. Ведь в Совдепии ты себе не принадлежишь. Тебя выучили бесплатно — вот и изволь ехать на этот хрен... Лабораторные сотрудницы, недолюбливавшие Варен- цова за его “простоту”, теперь возлюбили его; известие о грядущей свадьбе его и Леночки лабораторным бабьём воспринято было с ликованием. С Лопухиным же говорили сквозь зубы. Несколько раз, повинуясь своему настроению, Лопу- хин возвращался с Болвановки к себе на Красные Во- рота пешком — или по Садовому, или через центр, че- рез мосты, по грязной, неприбранной Кировской. Зима стояла тёплая, ветреная, мокрая... Призрачный город светился в темноте окнами, за которыми жили благопо- лучные люди. В конце года поженились Варенцов и Леночка. Приглашение встретить Новый год на даче у Дани- лыча и с его компанией Лопухин принял не раздумывая. Ему томительно хотелось на люди, в толпу, в шум. С Данилычем Лопухин познакомился последним ле- том в Кириллове, на Белом озере, в монастыре. Данилыч, старинный знакомый Голодца, был художником-рестав- ратором и энтузиастом использования молочка. Весь июль он и его ребята — а было в его отряде тогда му- жиков и девиц человек двадцать — возились с Лопухи- ным и отрабатывали на практике лопухинскую методику инъекций... Лучезарный месяц в жизни Лопухина! Даже “Молодёжная правда” про молочко, Лопухина и Голодца огромный материал поместила (о Варенцове ничего не упомянула, отчего Варенцов дулся на Голодца; но Витю- ня сам был виноват — отмахнулся от маяты в Кириллове, в отпуск на юг укатил, где у него жили родственники. Да и не готов был летом его фиксаж). Весь день тридцать первого декабря Лопухин пребы- вал в нервически-весёлом состоянии духа. Он провернул генеральную уборку своего жилища, которое за время его душевной смуты превратилось в хлев. Нарядив ёлку, он залёг в горячую ванну и не давал воде остынуть, для чего 5756 тень титана / не выключал горячую воду, а сток регулировал пяткой. Вялый после горячей ванны, он взбодрил себя контраст- ным душем. Новая жизнь, новая жизнь, твердил он себе, одеваясь по-праздничному. Костюмчик из совминовского ателье сидел как надо, как на них, как литой. Позвонил Николай Стахеевич из Посада, громкоголосый, зарази- тельно весёлый; Марина тоже взяла трубку, поздравила, ввернула, между прочим, что в новом году не будет ни- каких проблем, они все остались в старом, чего она и ему желает. Одевшись, он вытащил из холодильника шампанское, которое купил когда-то, чтобы в новогодние дни выпить его с Марусей. Шампанское оказалось переохлаждённым, невкусным, но он из упрямства выдул всю бутылку. Засад- нило горло... Вспомнилось — услужливая память! — заку- танная грудь, белый махровый халат, розовые коленки... Неужели было что-то? — Лес с запахом мокрой лежалой хвои, сверкающие глаза, смущённый смех, её покорность, её нагота, её зардевшееся лицо, прилипшая к щеке сухая еловая иголочка... Неужели это было?.. Теперь Лена уже чужая жена. Он заварил крепкого чаю и с наслаждением выпил весь чайник. Около семи он вышел из дому. Во дворе было пусто; откуда-то сверху донёсся переливчатый женский смех. Ночь казалась синей. Дышалось легко: ветер утих, под- морозило, шёл снег. — Я люблю тебя, — сказал Лопухин вслух. Кто-то за- смеялся, но он даже не оглянулся. Он спустился в метро. В шумном многолюдье встречались только весёлые и добрые лица — как в сказке. В вагоне он держался обеи- ми руками за поручень над головой. Сидевшая перед ним молодая женщина быстро вязала что-то из синей шерсти. Спицы мелькали в её руках; пальцы ловко подбирали нить и расправляли петли, одна за другой мгновенно на- низываемые на спицы. Безостановочное мелькание лов- ких пальцев и спиц завораживало. Он не мог вспомнить, где он её видел; в склонении го- ловы, в мягкой линии шеи, в очертании тонких запястий угадывалось уже виденное, знакомое... Нет, показалось....сидит, торопливо вяжет. Это в новогоднюю-то ночь! Странно... о-о-о, о-о-о — ишь ты, нанизывает, нанизыва- ет! Мужику, конечно, подарок... — С Новым годом, — старательно, чтобы не разгада- лось, что он выпивши, проговорил Лопухин. И добавил: — С новым счастьем. Женщина подняла на него светлые серые глаза — и вдруг покраснела и смущённо ответила, почти пропела: — Ой, Серёжа?! здра-а-авствуйте... спаси-и-ибо... и вас так же... Лопухин смешался. Она знает его, они знакомы! — Но не вспоминалось никак... Он заулыбался, затоптался пред нею, онемев внезапно; и она засуетилась стеснительно, стала убирать вязание, да неловко — куда её снорови- стость подевалась! Спицу уронила — правда, не предоста- вила Лопухину шанса поднять, мгновенно подняла сама. Поезд затормозил. Объявили “Белорусскую”. Женщи- на грациозно поднялась с сиденья, и на миг её лицо ока- залось рядом с лицом Лопухина; он мог бы, например, на- клонившись, поцеловать её в висок или в лоб. Он ощутил запах её пухового серого берета... Поезд остановился, и её качнуло к нему, да так, что она даже рукой ему о пле- чо опёрлась, чтоб не упасть, но руку сразу же отдёрнула, словно обожглась, а он не успел поддержать... — Простите, — сказал он галантно. — Бог с вами, Серёжа, за что? — Вы... выходите? Она непонятно пристально посмотрела на него. — Да-а-а... — А можно, я вас... провожу? Она вдруг рассмеялась. — А-а-а, так вы не узнаёте меня?! — Ну, скажите же, Бога ради... — Лопухин влёкся за “незнакомкою”, наступая в толпе людям на ноги. — Где же мы с вами познакомились? 5958 тень титана / — Вот-те на-а-а! Нет, Сериожа, не скажу-у-у!... — Это всё новогодняя ночь... Плутни королевы Маб... — Вам тоже здесь выходить? и тоже наверх? Вот это совпадение! — Кто вы такая? — Не-а. Не расколюсь! А сама улыбалась — ярко, радостно, пылала вся от смущения, которое ей явно приходилось превозмогать. Боже, как она хороша! но почему она так смущается?! — Вы так замеч-чательно вязали! Как Парки! — Парки не вязали. Они пряли нить судьбы. — А-а! Так вы вязали из того, что напряли Парки! Я вами любовался... Вы так красиво пальчиками мелька- ли!... Да кто же вы?! А то сейчас эскалатор кончится, и мы разъедемся, и навсегда! Вы в свои гости, я в свои. — Не скажу! — Она кокетливо надула губки. — Раз вы не узнаёте... Не выйдет, Сериожа. Я очень упрямая! А глаза сияли, лучились, улыбка ликующая на милом лице... — Поехали со мной! — воскликнул он. — Я еду к замеча- тельным ребятам! Художники, реставраторы... Поехали!.. Она пожала плечами. — Ну, что вы... меня ждут. Я, правда, подарок вот не успела довязать, но на месте довяжу, как раз к курантам успею. Толпа, сходившая с эскалатора, толкалась и оттесняла их к мраморной стене, они отступали и отступали, пере- двигаясь боком, не отрывая друг от друга глаз... — У меня сегодня такой день... — бормотал Лопухин, сбившись с ухажёрского тона. — Я расскажу вам... потом... почему-то именно вам... что-то в вас такое... Я пошлости говорю, конечно... извините... — Эх вы... — сказала она и, повернувшись, быстро по- шла прочь. — Что “эх я”?! — вскричал Лопухин и бросился за нею. Догнав, он схватил её за руку. — Ни черта не понимаю! — От внезапного срыва на бег у него дыхание сбилось. — Вы что, вот так вот и уйдёте, и... телефон хоть дайте! — Здрассте! Зачем?! — Здрассте! Нужно. — А нужно — так и найдёте! Когда вспомните, кто я такая... Лопухин даже застонал с досады, а она уже затерялась в толпе. Он заметался, да куда там — нет, не видно, не видно!.. И — донеслось: — Сериожа! Доверьтесь королеве Маб! Влекомый толпою, он вышел на площадь. По мосту над головою мчались машины, пахло вокзалом, железной дорогой. Встреча с незнакомкой отрезвила его. Милая, милая, милая Таня... Почему-то именно “Таней” назвал он эту молодую женщину. В электричке, сидя на жёстком, из де- ревянных реек, сиденье, похожем на парковую скамейку, он ещё раз переживал странную встречу... Её лицо, серые сияющие глаза, пуховый беретик стояли пред ним как на- яву; улыбка её... маленькие влажные губы беззвучно ше- велились и что-то говорили. Ему хотелось их поцеловать, и это было почти мучительное в своей осязательности желание. “Знает меня!”— поражался он, и сердце вздра- гивало и таяло. А как мила эта её манера произносить “Сериожа”! За окном тряско неслась ночь, вагон мотало, несколько раз в нём тух свет, и тогда огоньки за окном, сиявшие в далёких ночных пространствах, таинственно приближались, и казалось, что они танцуют в медленном хороводе и манят, зовут... И вдруг Лопухин ощутил всем существом своим, что ведь есть, есть Бог, который всё ви- дит, знает и направляет — людей и вообще всё, только люди никак не научатся понимать Его... И хорошо, что я не понимаю языка Его, радостно бежала дальше мысль Лопухина, ибо, кажется, высшая сладость жизни — это отдаться Ему, на волю Его, веруя, что он ведёт тебя к блаженству, нет, больше — к счастью. К счастью! Надо только верить в Него, в Его мудрость, в то, что Он не- пременно добр к тебе, именно к тебе, персонально к тебе! 6160 тень титана / Крошечной человеческой букашке по имени Серёжа Ло- пухин: среди миллиардов человеческих существ с их бес- численными именами Он из гула вселенского выделяет твоё имя. От Него не может быть зла... Мысль о всемогущем добром Боге, взирающем на тебя, о том, что Он есть, что Он обязательно должен быть, что Его не может не быть, — наполнила душу таким спокойствием, такой горя- чей и уверенной радостью... “Бог!” думал Лопухин. “Если Он — Бог, значит, Он ви- дит меня?” Выйдя из электрички, он остановился и по- смотрел на небо. Там, над головою его, неподвижным туманом висело что-то серое, непроницаемое взгляду... Справа, над далёкой Москвою, это серое окрашивалось зыбкой дымчатой подсветкой, от которой здесь, на земле, внизу, темнота казалась ещё гуще, плотнее, чернее. А почему Бог должен быть на небесах? Может быть, Он как раз здесь? среди снегов? деревьев? среди людей? с нами? Память подсказала готовое: “Царство Божие вну- три вас есть”. Да. Но о Царстве Божием требовалось ду- мать уже всерьёз, а обстановка не споспешествовала тому: Лопухин огляделся, словно и вправду готов был увидеть Бога рядом: он брёл по какому-то шоссе в лесу, средь сне- гов, а вокруг — беззвучная темь... Среди елей кое-где поблёскивали фонари. Они вы- рывали у ночного леса там — кусок забора, там — столб с воротами... В ухоженности, угадываемой даже зим- ней ночью, в расчищенных лесных дорожках, отбега- ющих от шоссе в лес, в темь, была та державная от- странённость от суетного мира, погружённый в кото- рую человек становится тих и внешне благопристоен и доброжелателен. Покой снисходит на душу в таких местностях... Наверное, у варенцовского тестя такая дача. Уж не здесь ли? подумалось Лопухину. Они живут в таких вот местах... Сюда ему предназначалось возить Леночку на папиной “волге”... Он смотрел на звёзды. “Таня...”...Залпы женского смеха и кабацкие мелодии на фор- тепьяно Лопухин услыхал ещё издалека, на шоссе, и, не- вольно улыбаясь, прибавил шагу. Шум гульбы потянул, как магнит. Зимняя терраса ярко освещалась изнутри светом из распахнутых настеж двойных дверей залы. Лопухин за- глянул. В зале пировали. Данилыч, гороподобный бо- родач с пухлыми, как булки, красными щеками, со ртом, раззявленным в хохоте, тянул к кому-то через стол руку с рюмкой; на фортепьяно наяривали “Чёрного кота”; за спиной Данилыча, в глубине зала, с топотом плясали твист. В углу террасы смутно знакомые по Кириллову мо- настырю молодые очкарики, похожие друг на друга, как близнецы: с бородами и в одинаковых белых нейлоновых рубашках — пили сухое вино из чайных чашек и сосредо- точенно и негромко спорили. Лопухин пробрался вдоль террасы по глубокому снегу и отыскал вход. Снег набился в ботинки и противно холо- дил щиколки. Чёрные ели в снегу укоризненно смотрели на Лопухина и спрашивали: “И ты туда же?” В тесной прихожей, заваленной шубами, стоял, пока- чиваясь, пожилой тип с испитым лицом и в модном клё- ше, с длинными, до плеч, седыми волосами. Он увлечён- но дул в отвёрнутый ствол ракетницыи, щурясь, глядел туда. Воззрившись на Лопухина, он прорычал хриплым от подпития баритоном: — А ты уверен, братец, что именно тебя не хватает в этом вертепе? Ты кто такой? Почему я тебя не знаю? Из зала в прихожую вместе с грохотом веселья кати- лись клубы тяжело-пряных ароматов еды и выпивки. Прибежал Данилыч, огромный, краснорожий, густая бо- рода веником, сокрушительно весёлый; ему было жарко: рубашка с короткими рукавами на мощной волосатой гру- ди расстегнулась до пупа. Он захватил Лопухина в объ- ятья. — Серёнька, милый ты на-а-аш... 6362 тень титана / Он поцеловал Лопухина, колясь и щекоча бородой, и потащил Лопухина в залу. От него пахло майонезом и водкой. В дальнем углу залы, под искусственной ёлкой с не- сколькими шарами, телевизор показывал дымящиеся трубы завода, и сквозь тайгу мчался поезд... Зеленогла- зая девица с глуповато-красивым личиком, с свисающи- ми вдоль лобика завитыми завлекунчиками, в прозрач- ной голубенькой блузочке подсела к Лопухину и о чём-то спросила его. Он не разобрал, о чём, и промолчал, глу- по ухмыльнувшись. Она щедро навалила ему на тарел- ку гору салата “оливье”, консервированной лососины, шпрот, копчёной колбасы... С приходом Лопухина шум спал; танцевавшие потянулись к столу; на него погляды- вали с интересом, ему не совсем понятным; он обнаружил нескольких знакомых по Кириллову и дружески кивал им. Данилыч громогласно провозгласил: за автора эмуль- сии века!.. Кто-то крикнул: “Да здравствует ЛОГО!” — Лопухин, мы тут без вас окрестили ваше дитя: по фамилиям авторов! — Серёнька, твоё здоровье! — проревел Данилыч со своего края стола. — За здоровье Павла! — возразил Лопухин. — Так это и есть наш знаменитый Серж Лопухин?! Рад знакомству... — Седовласый тянул ему через стол рюмку. — Итак, Павло наш ещё не сидит? Странно: с его языком — и на свободе. В наступившей тишине кто-то проговорил трезво: — Ты же не сидишь, Донат. — Всё никак не настучит какая-нибудь доброхотная сволочь. — А ты что, хочешь сесть, как Лев Толстой? — Принять страдание?.. — Претерпеть? — Но я тебе скажу, юноша, — адресовался он к Лопу- хину, — нашему Павлу недолго осталось на свободе гу- лять... — Да не каркайте!.. — вскинулся Лопухин. — Нет, вы послушайте, юноша. Во-первых, он на них очень зол — рраз! — Седовласый простёр над столом руку с плотно сжатым кулаком и выпятил большой палец. При этом он опрокинул рюмку с недопитой водкой, но не за- метил этого. Все, притихнув, слушали его. — Во-вторых, он умный — два! — Он выпятил из кулака указательный палец. — А умных они ой как не любят!.. В-третьих, он долбит в одну точку, как гвоздь вбивает: марксизм — это не философия, а дрянь, интеллектуальная дешёвка, ложь для кухни и людской. Три! — Наступила очередь сред- него пальца. — Уже за это его сажать пора! Далее: у него дома на книжной полке в открытую красуется “Доктор Живаго” — четыре! — На безымянном пальце седовла- сого блеснул агатовой печаткой массивный золотой пер- стень. — И пять! — Седовласый растопырил над столом пятерню, но не успел договорить: его перебила востроно- сенькая дамочка с светлыми кудряшками с дальнего кон- ца стола. — Донат, как вы странно рассуждаете! Что означает “ложь для кухни и людской”? Что, на кухне и в людской не люди, что ли? И потом! Что, есть философия для людей первого сорта и для людей второго сорта? — Именно! — рявкнул Донат и выпучил глаза на вос- троносенькую дамочку. — Вы меня совершенно верно поняли! Философий — множество! У каждого человека должна быть своя философия! — Но вы же себе противоречите! Какое вы имеете пра- во относиться пренебрежительно к... — Ни черта ни противоречу! А насчёт моего права по- звольте мне самому судить, как к чему относиться. Имен- но это и есть моё святое право! — То вы сами говорите, что философии равнозначны, то... — И повторю! Я не желаю, чтобы философия кухарок ставилась выше остальных философий. Философия куха- рок меня, Доната Ромоданова, художника-профессиона- ла — не интересует! Я — не кухарка! Почему я должен исповедовать кухаркину философию?! У меня есть своя 6564 тень титана / философия, но я же её кухаркам не навязываю! И ни- кому не навязываю! Кухарка человек, да — и прекрас- но! И пусть она стряпает, а я с удовольствием её стряп- ню съем, если она съедобна. И за это заплачу ей день- ги! А она, кухарка, если захочет, заплатит за билет на мою выставку и утолит свой духовный голод зрелищем моих пейзажей — если она духовно голодна... И всё! Вот вам мои взаимоотношения с кухарками! И не надо мне долдонить, что я такой же человек, как кухарка. Я — не такой! Я — другой! Я из другого теста! И быть таким, как кухарка, я не желаю! И думать, как кухарка, и ис- поведовать её духовные ценности я не желаю!!.. Пусть каждый делает своё дело. А какая при этом у меня или у кухарки философия — как говорится, не ваше собачье дело. Вон Павло наш Голодец считает последними фило- софами Шопенгауэра и Фейербаха — и хрен с ним! Меня это не волнует. Главное, что он в компании вот с этим симпатичным юношей, который сидит напротив, такую эмульсию запузырил, что она проклятый сталинский же- лезобетон с красок русских богомазов снимает как про- мокашку. Вот это — дело! И этим мне Павло ценен. И за это я юношу вот этого возлюбил и сейчас ещё раз тяпну с ним водочки за его здоровье. И начхать я хотел на всех богов и философов, которым этот юноша поклоняется. Мне лично, например, Хайдеггер нравится. Кто из вас, борцов за кухаркину справедливость, читал Хайдеггера? Вы, барышня? Или вы, прекрасное созданье? Не слыша- ли даже! Во-о-о! И правильно! И не надо вам его читать! И кухарки не читали. И не будут никогда читать. Но я же не заставляю ни вас, ни кухарок читать Хайдеггера! Так почему же кухарки и кухаркины дети, которые вер- ховодят в нашей стране, мало того, что заставляют меня изучать их ублюдочный марксизм-ленинизм, но и каз- нят меня за то, что я люблю и читаю Хайдеггера! Ну и что, что он был лойялен к Гитлеру? Почему читать-то его я не имею права?! Скоты!.. — Донат перевёл дух и сверкнул глазами на притихшую востроносенькую. Стол обескураженно молчал. Кто-то вздохнул, кто-то с журча- нием налил себе водки в рюмку. — Посадят они нашего Павла, посадят... — Ой, давайте выпьем за Павлика... — Да-а, Павлуша... того... Неужто его... этт самое, а?... Лопухин пропустил момент, когда он сделался по-на- стоящему пьян. Зала плыла. Зелёные глаза с завлекунчи- ками шебуршились подле него, что-то нашёптывали — про стихи какие-то, про лирику Древнего Египта... “А вы Евангелие читали?”—“А как вас зовут?”— “Алина... Так вы читали Евангелие?” — “Какие у вас зелёные глаза... Евангелие... о да...” Он обнял хрупкие плечи, и Алина по- датливо прильнула к нему. “...путеводная звезда...” про- бормотал Лопухин и поцеловал Алину в макушку, пахну- щую духами. Гремит фортепьяно. За клавишами — некто плот- ненький, пузатенький, с пушистыми бакенбардиками на пухлых щёчках жизнелюба. Он зажигательно наяривает твист. Он приплясывает плечами, торсом, щёчки его тря- сутся, и он тонким голоском, а-ля Джонни Холидей, вы- крикивает: Come on, come on, come o-o-on! Let’s twist again, Like we did last summer!.. О-о-о! Тwist again, Like we did last year! — Перевод! — возглашает он. Давай-давай-дава-а-ай! Снова твистанём, Как и прошлым летом-м-м! О-о-о! Твист опять, Как и в прошлый го-о-од! — Стоп! — Толстячок обрывает твист на полутакте. — Всем ша! Я читаю свои новые стихи! 6766 тень титана / — Прекрати! — орёт Донат и объясняет Лопухину: — Сейчас будут “лампады”, “скелеты”... голые бабы, навер- ное... На другом конце стола философствующая белокурая дамочка что-то возмущённо тараторит, а два бородатых мужика возле неё кивают ей и пьют водку, улыбчиво пе- реглядываясь. — Я люблю тебя... — шепчет Лопухин. Алина смотрит на него удивлённо. — Не вас, не вас, прекрасное созданье... — шепчет Ло- пухин и посылает ей лучезарную улыбку. Зала плывёт, плывёт... — Все готовы?— вкрадчиво вопрошает Аркадий. — Стих называется “Сон”. Я написал его прошлой ночью во время бессонницы. Аркаша вперяет плотоядный взор в Алину и, полупри- крыв веки, начинает декламировать нараспев: Мне снилась ночь и тёмный зал. Лампада теплилась в киоте. Рояль раскрытый прорыдал На низкой дребезжащей ноте. Я ждал кого-то много лет. Забыл, кого... Лампада ала. Воспоминание — скелет, Мечтой прикрытый запоздалой. А где-то в залах ждёт Она! И я бегу. Навстречу — блики, Улыбки, лица... Как странна Улыбка женщины забытой! И снится мысль: погаснет страсть, Бессветная, всё примет Лета... Но как же сладко с вами пасть, О женщины, богини света! Переплёскивание возгласов, аплодисментов, смеха. Крики: — Не “пасть”, а “спать”, Аркаша! — Это одно и то же! — Я не поняла, чья пасть! — Сон во время бессонницы! Браво, Аркадий! Ты ска- зал красиво! Шум покрывается накатом Донатова баса: — И он умер в страшных поллюциях! Мужики ржут, дамы поперхнулись, хихикают. Алина покидает Лопухина, который уже мешком осел на стуле... Она забирает свою тарелку, вилку, рюмку, огибает стол и перебирается к Аркаше, который глядит на её манёвры ласково-плотоядно и сразу же начинает ей что-то гово- рить. Лопухин остался один. “Один. Опять и снова — один... Глупо. Глупо.” — Всё, Алиночке амбец, — басом сообщает Донат Лопу- хину. — Употребит её Аркашка в эту новогоднюю ночь... С террасы принесли шампанское и пахучие горячие шашлыки. Захлопали пробки. Аркаша, как сомнамбула, всё говорил, говорил, с кошачьей плотоядностью щуря на Алину глазки... До Лопухина долетал сквозь шум его рас- певный речитатив: “Я послал тебе чёрную розу в бокале золотого, как небо, аи”. — Патентованный Аркашин приём, — комментировал Донат. — Охмуряет баб стихами Блока. Алёнке каюк! Лопухин ел лосося и пропустил момент появления в зале Незнакомки; он спохватился при всплеске апло- дисментов: Данилыч с радостно-торжественным видом красовался пред всеми в свитере знакомого грубо-сине- го цвета, а Незнакомка оглаживала ему плечи... “Успела, успела...” выпевала она ломко-переливчатым голосом. Лопухин перестал дышать... Спазм с такой силой сда- вил горло, что глубокая саднящая боль распространилась в груди. Лопухин схватил фужер с шампанским, сделал громадный глоток... — Кто это? — спросил он у Доната. 6968 тень титана / — Ты о ком, юноша? Ах, о Тане? Это же Танюша Доро- шенко! Забыл, что ль? Журналистка! Она о вас с Павлом такой подвал сбацала в “Молодёжной правде”, а ты даже не запомнил её?.. Ну, молодёжь... Донат забурлил что-то ещё хулительное, но в этот мо- мент на экране телевизора выскочила картинка курантов, и кто-то включил звук. Раздался первый удар... Все шум- но вскочили... Таня торопливо пробиралась за спинками стульев — к нему, Боже мой! Лопухин стоял неестественно прямой, от его пьяной мешковатости не осталось и следа... Она подходит к нему. “Всё это — плутни королевы Маб”, — лепечет он. — Они смотрят друг другу в глаза — он протягивает ей шампанское — и они медленно пьют его, не расцепляя взоров — он свободной рукой берёт её руку и целует — и они остаются вдвоём в этой шумной зале, полной веселящихся людей. Лопухин под тёмной, широко раскинувшей мохна- тые чёрные лапы елью, завяз в снегу по колено и за- черпывает руками невесомый пушистый снег, кидает его себе в лицо. Каким-то несусветным обрывком про- носится воспоминание из прошлого, только там была холодная вода из крана... Ах, чёрт, какое несвоевре- менное воспоминание! Но жгучий холод снега насла- дителен, свеж, крепок. “Я люблю тебя”, повторяет Ло- пухин. — Сериожа! — раздаётся в темноте. Он вытирает лицо платком и по своим следам в су- гробе возвращается к дому. Таня в одном платье, тём- но-синем, стоит на высоком крыльце; виден её белый ремешок... Ей слышен тихий скрип его шагов в снегу, и она не может разобрать, с какой стороны, ибо она только что вы- шла в темноту из яркого света, она не видит его и вгля- дывается, вглядывается в ночь, вся — порыв, вся — ожи- дание. Он выступает, наконец, в полосу света, и улыбка на зыбко освещённом её лице отодвигает как лишнее все слова. Она спускается навстречу и протягивает к нему руки почти беспомощным движением маленькой девоч- ки. Он обнимает её крепко, прочно, и душа его напол- няется таким уверенным неоглядным счастьем, какого он ещё не знал в жизни. Она горячо дышит ему в щёку воз- ле уха. В проёме двери мелькают зелёные глаза на блед- ном потерянном личике с завлекунчиками и довольная багровая ряшка Аркадия... Лопухин подхватывает Таню на руки и уносит её от крыльца и электрического света за угол дома, в темноту, под звёзды. Она безропотно по- гружается в снег своими синими туфельками-лодочками, и они пьют поцелуи друг друга, не в силах прервать эту сладкую и счастливую муку. Лопухин и Таня исчезли с дачи не прощаясь, пальто надели уже за воротами, на шоссе. Электричка в Москву отправилась в ноль пятьдесят девять. — В окна пустого вагона из ночи на них глядела пустынная, покрытая сне- гом земля с ожерельями далёких электрических огней, горящих зачем-то в этот новогодний час на неведомых улицах неведомых селений. Там, наверное, тоже с топо- том пляшут под музыку, некстати подумал Лопухин. Они сидели друг напротив друга; Таня сильно сжимала его руки и не отпускала их. Он смотрел в её сияющие глаза и с изумлением говорил себе: а ведь я люблю её! И вспоми- нал недавние мысли о Боге... Так ехали они, безучастные к ночи, к летящим мимо снегам и пространствам, ко все- му, что пребывало вне их. Таня жила на Таганке, во втором этаже древненького двухэтажного домишки в Товарищеском переулке. Двор домишки был солидно огорожен забором с чугунной оградою, и здесь же стояли ещё каменные столбы — два: мощные, увенчанные глыбистыми каменными шарами, и на столбах держались чугунные ворота — ребристо-узор- чатые: стебли извилистые, чудные листья... Забор и во- 7170 тень титана / рота стояли косо, приземисто — за века прочно всели в землю-матушку. По неосвещённой скрипучей деревянной лестнице с шаткими перилами они поднялись наверх. Лопухин дви- гался на ощупь. — Лампочка опять перегорела, — шёпотом пожалова- лась Таня. Она пошуршала в темноте ключом... Дверь отвори- лась, дохнуло теплом, кофием, ёлочной хвоей... Из кухни донеслось урчание холодильника. “Мир входящему,” сказала она и в темноте взяла его за руку. — Как я влюбилась в тебя тогда, в Кириллове... без па- мяти! С первого взгляда! Как дура!.. Боже мой, как же я люблю тебя, люблю!.. Сериоженька, родной мой... В од- ночасье — погибла, и всё... Аспирант Лопухин спал беззвучно, лёжа на боку и, как ребёнок, подложив под щёку ладонь. Она, откинув одея- ло, сидела в постели и смотрела на него. Ему снился Голодец, который полулежал на прода- вленной тахте в своей квартире на Болвановке, незнако- мо старый, тёмный, похожий на отвратительное насеко- мое, с проплешиной на макушке, и по-хозяйски обнимал Марину, вернее, молодую свежую девушку, похожую на Марину. Лопухин стоял перед тахтой посередине комна- ты, а Голодец скалился по-волчьи и что-то злое говорил ему, говорил... Лопухин на миг проснулся. Он увидел сидящую в по- стели Таню, и противный сон испарился. Он мгновенно вновь счастливо уснул. Он был молод и не ведал, что сны бывают вещие. ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ (1968, конец июня — начало июля) Успеха нельзя добиться без компромиссов, без того, чтобы не пострадала душевная чистота. Э.Ренан. Шумит, кипит, гудит на все голоса муравейник на семи холмах... От закопчённых пыльных заборов “Серпа и молота” до утопающих в благостных берёзовых рощах комфортабель- ных кварталах Кунцева, от булыжных перекрёстков Преоб- раженки с лязгающими трамваями до державно простор- ных асфальтовых полей Ленинских гор, от уютно делови- того во всякое время дня Измайлова до тесных тротуаров, переплетений и извивов чистопрудных переулков — всюду безостановочная жизнь, всюду движение и бурление, копо- шение и поталкивание, шорох шагов и цоканье женских копытец, взрёвывание и взрыкивание бесчисленных авто... Неотложимые городские заботы! Странный город Москва... Казалось бы, это чудовищ- ное и шумное теснилище из многоэтажных каменных стен, душное и смоггное, не годится для жизни человека с его вечной тягой к светлому покою и к радостной ясно- сти духа — но нет, носится в московском воздухе, в самой атмосфере московской муравейной жизни что-то невыра- зимо притягательное. В чём оно? Может быть, в чувстве сопричастности нашей к жизни древних московских стен и улиц, по которым 100, 200, 300, 500 лет назад так же, как мы, ходили, бегали, мотались по своим делам оза- боченные наши пращуры — творя историю и ту жизнь, которой мы живём нынче? Сквознячки времени овевают лицо и душу на московских плитах и придают возвыша- ющее значение всяческим нашим сегодняшним суетным делишкам. 7372 тень титана / Ах, Москва, Москва! Казалось бы, нет ничего проще за- теряться в тебе безгласной песчинкой среди миллионов та- ких же песчинок — а вот получается, что в твоей суете, в твоём шуме и мельтешении произрастает в душе нечто от вечности, и ты, раз захватив в плен, уже не отпускаешь и ведёшь, ведёшь... В один из июньских дней 1968 года в три часа пополуд- ни (только что промчался нечаянный московский дождь; солнце, на миг сокрытое тучкой, снова засияло в ситцевом синеватом небе; мокрый асфальт летуче дымился, стреми- тельно высыхая) на перекрёстке под клодтовыми конями, где Беговая аллея вливается в Ленинградское шоссе, мо- лодая женщина в тёмно-красном платье пыталась остано- вить такси. Модная короткая стрижка тёмно-русых волос и большие солнечные очки делали её похожей на юркого кусачего зверька. Чёрная сумочка на длинном ремне непо- слушно соскальзывала с плеча, и женщина нервным дви- жением подхватывала её и закидывала ремень на плечо. Она, по-видимому, торопилась, потому что, вытягивая руку перед мчащимися мимо машинами, она от нетерпения пе- ребирала в воздухе пальчиками, словно наигрывала на не- видимом пианино. Наконец, от ревущей реки шоссе отделилась белая с красной крышей “волга”-такси и подкатила к ней. Татьяна Егоровна юркнула в машину. — Ресторан “Центральный”. Можно побыстрее? Страш- но опаздываю! Таксист, пожилой дядька в форменной фуражке-вось- миклинке, рванул с места столь резво, что Татьяна Его- ровна больно ударилась плечом о дверцу. С бешеной ско- ростью (в моторе от натуги хрипло чирикало и верещало) восьмиклинка прогнал машину сквозь площади и пере- крёстки, в последние секунды продираясь на жёлтые светы светофоров. У книжного магазина “Дружба” он затормозил так, что из-под покрышек выпорхнуло синее облачко дыма. А ведь можно не идти туда, подумалось Татьяне Егоров- не, когда она вновь оказалась на тротуаре. Очень просто — спуститься мимо Моссовета к “Националю”, смешавшись с толпою — и этой прогулкой закончить безумный проект улучшения жизни... Думать об этом было сладко, но ноги несли уже Татьяну Егоровну вниз, в подземный переход, где в сумраке подземелья цыганки торговали тенями и по- мадой, и дальше, и дальше по туннелю наверх, на солнце, мягко ударившее в глаза... Марксина ожидала у входа в ресторан. На ней была белая с синей клеткой юбка колоколом, под которой про- свечивали узоры нижней юбки, и синяя блузочка с деколь- те, открывавшем толстые её веснушчатые груди до такой низкой границы, что, глядя на Марксину, как-то неудобно делалось... Татьяна Егоровна не видалась со своей универ- ситетской подругой уже года три, и за это время Марксина потолстела неузнаваемо, погрубела, точёные черты её при- ятно смазливенького личика расплылись. — Привет! — воскликнула она и придирчиво осмотрела Татьяну Егоровну. — Классное платье, молоток, — похва- лила она. — Человек уже там. Шампанское заказал. — Терпеть не могу шампанское, — солгала Татьяна Его- ровна. — Да? А я обожаю. А вот очки сними немедленно! В них ты вылитая семитка! Махровая такая, знаешь... густопсовая! Прям Са’гга Аб’гамовна Каценеленбоген! К...... матери! — Не матюкайся! не переношу! — осадила её Татьяна Егоровна. В ресторане царила гулкая тишина. Грудастые гипсовые девы поддерживали потолки с розово-голубой лепниной. В дальнем углу у окна, под тёмно-коричневой шторой, заго- раживающей от солнца, за столом с чёрной бутылкой шам- панского вальяжно расположился широкоплечий детина с тугими рдяными щёками здоровяка. По журналистской привычке Татьяна Егоровна сразу отметила особенности его внешности: белые брови кустами, глыбообразные пле- чи. Любит выставляться, судя по осанке, по тому, как си- дит, как голову держит царственно... Расстёгнутый широко ворот белой нейлоновой рубашки и непринуждённо рас- пущенный узел серебристо-серого галстука являли стиль 7574 тень титана / узнаваемого типа людей... “Солидняк”, определила Татьяна Егоровна. Серый пиджак из лёгкого переливчатого мате- риала висел рядом на спинке косо отставленного стула. Увидев Марксину и Татьяну Егоровну, детина торо- пливо подтянул узел галстука и неожиданно легко поднял от стола свою массивную тушу и шагнул им навстречу, из- дали протягивая Татьяне Егоровне руку. Румяное лицо его улыбалось приветливо и радостно — будто он этого свидания с Татьяной Егоровной ожидал как праздника. У Татьяны Егоровны отлегло от сердца: человек вызывал симпатию. Детина привычно и вполне светски поцеловал ей руку и проводил к столу. Удобно придвинув к столу стул с уже сидевшей на нём Татьяной Егоровной, он лёг- ким и необидным касанием приобнял её за плечи, словно подбадривал. — Жизнь — затейливая выдумщица, как говорит Мόн- тень, — произнёс он с живостью, помещаясь за стол напро- тив Татьяны Егоровны и вновь распуская узел галстука. — И я иногда благодарен жизни, что от её затей кое-что перепадает на мою долю. Например, знакомство с вами. — Монтéнь, а не Мόнтень, — сказала Марксина. — Меня редактировать не надо. — Он обратился к Та- тьяне Егоровне. — О серьёзном ведь речь пойдёт, насколь- ко я понимаю... Меня звать Пригода, Пётр Борисович. — Очень приятно. Татьяна Егоровна Лопухина. Пригода не переставая что-то говорил, пригубливая шампанское, подкладывал Татьяне Егоровне салаты и вет- чину, которые она, не замечая, что делает, покорно съеда- ла. Она ожидала, что Пригода сам заговорит о деле. Она едва заметила, как Марксина, плотно поев, бегло попроща- лась и исчезла. — Итак, первый тайм мы отыграли, — заявил Пригода. — Редактор мой ушёл. Приступаем ко второму тайму. Сей- час принесут бюстроганы. У здешнего повара это фирмен- ное блюдо. А вы, пока суть да дело, изложите мне проблему. —...и с момента, когда Сергей порвал с этой родовитой особой, начались идиотские придирки... начали мурыжить его несчастную диссертацию. Она давно закончена, есте- ственно; молочко его даёт блестящие результаты, им поль- зуются давно все, кому не лень, и иностранцы тоже, меж- ду прочим; а патента Сергею не передают, экспертизы всё дополнительные назначают, на взятки намекают, но ведь давать не из чего... а в совете по защитам требуют какие-то идиотские акты внедрения, никому не нужные. И бодяга эта тянется три года, и конца ей не видно! Принесли бюстроганы. Татьяна Егоровна набросилась на еду... Пригода, улыбаясь, откинулся на спинку стула, сложил руки на груди по-наполеоновски. — Для него в этом молочке — вся жизнь! Нет, не в мо- лочке — в диссертации! — громче, чем нужно, воскликнула Татьяна Егоровна и оттолкнула тарелку, не видя её. — Дру- зья его все защитились, карьеру успешно делают, один уже доктор наук, завотделом в НИИ, другой кандидат, доцент, и Сергея это просто унижает! Он совсем потерял себя... Он — человек высокого полёта и, что самое страшное, он это понимает! С его развитием, с его душой — и пребывать на кафедре незащитившимся мэ-нэ-эс’ом по НИРу на сто двадцать рэ в месяц!.. Подал заявление в партию, так куда там! Ему ответили: “У нас сейчас очень высокие требования к вступающим.” Как будто он заведомо этим требованиям не... Ой господи-и-и!!! Говорить противно даже!!! Без сте- пени он никуда на приличную работу уйти из института не может, а к преподавательской работе его и на пушечный выстрел не допускают! Ему — и быть на побегушках у до- центов, которые по своему профессиональному уровню го- дятся разве что на... — Вкусные бюстроганы? Что я говорил?!.. — Ой... я всё слопала... что это со мной... — Ладно! К делу... Пригода вздохнул и подумал немного. — Кто отец этой “родовитой” девицы? — Новиков. — При чём тут Новиков-стариков? Меня интересует нива его... 7776 тень титана / — Пётр Борисович, это тот самый Новиков... который в ООН... Пригода состроил озадаченную физиономию... После минуты тяжкого молчания он вскинул на Татьяну Егоров- ну сделавшиеся металлическими глаза. — Мара вам условия нашей сделки передала? — Нет, — отважно соврала Татьяна Егоровна, словно под ледяной душ ступила. Она твёрдо выдержала сверля- щий взгляд Петра Борисыча. — Она сказала, что сумму мы с вами определим при личной встрече. — Врёте! Впрочем, с этой дурёхи станется... Бог с вами. — Пригода приосанился и заговорил чётко и напористо — тоном, которым отсекаются все отступные пути. — Итак: ваш вопрос — решаемый. Но! Завязаны в нём очень со- лидные люди. Подчёркиваю: очень солидные! Поэтому ни о каких суммах и речи быть не может. Человек, который поможет вам, в деньгах — тем более, в таких, какие можете собрать вы — не нуждается, уж поверьте мне. — В чём же он нуждается? — с упавшим сердцем спроси- ла Татьяна Егоровна. Пригода свёл указательный и большой пальцы, оставив между ними щёлку в полсантиметра, и через эту щёлку, прищурив один глаз, посмотрел на Татьяну Егоровну. — От вас, любезная, требуется вот такусенькая-малю- сенькая женская жертва, больше ни-че-го. Татьяна Егоровна не выдержала его взгляда, опустила глаза. — Я согласна... — Да бросьте вы эти словеса... Кому они щас нужны? Сделаем так. Он извлёк из кармана пиджака и подал ей узкую ви- зитную карточку на белом мелованном картоне. “Пригода Пётр Борисович”, стояло на карточке, и ничего более, толь- ко столбец телефонных номеров. — Все телефоны, разумеется, круглые сутки прослуши- ваются. Поэтому условимся: вы не Татьяна Егоровна Ло- пухина, а... придумайте себе любое имя! Запоминающееся. Чтоб я вас ни с кем не перепутал. Ну-ка?! — Сарра Абрамовна Каценеленбоген... — Во куда вы хватили! — удивился Пригода. — Ну лад- но, Каценеленбоген так Каценеленбоген... Точно уж не пе- репутаю! Ха-ха! Завтра утром я жду вашего звонка по лю- бому из этих телефонов. Позвоните мне из автомата, я на- зовусь, а вы в ответ: зд’гасьте, я Са’гга Аб’гамовна Кацене- ленбоген, а Мойсей Мойсеича можно? Для меня это будет сигнал, что вы не передумали за ночь, и намерения ваши серьёзны. И — ожидайте. Я всё организую... Теперь та-а- ак... Отнеситесь, пожалуйства, серьёзно к тому, что я вам скажу. По-первых, если вы завтра утром позвоните, для вас отступления быть не может. Ни в каком случае! Только можете перенести срок, если совпадёт с вашими женскими делами-мелами. И второе. Человек, который займётся ре- шением судьбы вашей и вашего мужа, очень высокопостав- ленный, оч-ч-ч-ень! и любит комфорт и вообще... То есть всю хурду-мурду с предохранением берите на себя и от него ничего не вздумайте требовать... — А какие гарантии, что всё будет... как надо?.. — глухо, не узнавая своего голоса, спросила Татьяна Егоровна.— Вы понимаете, через что я переступаю. — Расписку, что ли, вам дать? — хмыкнул Пригода. — Нет уж, Маргариточка, хоть я и не Воланд, а вам при- дётся мне поверить на слово. Уверяю вас, что до каникул этого сраного учёного совета ваш муж станет не только кандидатом наук, но и диплом кандидата получит. А мо- жет быть, и такое назначеньице, которое ни ему, ни вам в самых райских снах не снилось. Всё зависит от вас, любез- ная. Если вы постараетесь и ничем не огорчите человека... Сейчас есть такая возможность. Но, повторяю, всё зависит от вас. Утром следующего дня Татьяна Егоровна по- звонила Пригоде из автомата под афишами лите- ратурных концертов у метро “Площадь Револю- ции”. Она назвалась по-условленному — Саррой Абрамовной Каценеленбоген. 7978 тень титана / В тот день её то и дело звали к телефону, и всякий раз за- мирало и низвергалось в пропасть сердце. Но звонки шли всё по редакционным делам, привычным, родным, посю- сторонним... Оттуда не позвонили. Вечером она была дома насуплена, напряжена. Её адски раздражало хлопотанье мужа вокруг купленного накануне телевизора. — (Они ку- пили их первый телевизор вчера, в магазине “Свет”, что на улице Марины Расковой, на гонорар за её большую, в подвал, статью в “Советской России”, и, спустив Лопухина с телевизором в метро, она, отчаянно опаздывая, полетела на встречу с Пригодой.) — Телевизор не хотел включаться, и Лопухин ползал вокруг него на коленях, ширяя в нутре паяльником — отвратительное, жалкое зрелище. Воняло канифолью. Назавтра в редакции, напротив, к телефону звали всех, кроме неё, и она изнывала от неизвестности и тоски. Перед обедом её потребовал к себе Главный и долго распекал за то, что она, противу правил, не организовала прохождение в МГК партии написанную ею программную статью их га- зеты, и МГК, разумеется, визы не дал, и сегодня вот с утра Главного вызывали на ковёр к секретарю по идеологии, где основательно повозили мордой по столу... “Простой оргво- прос, а без меня решить не можете!” — справедливо гне- вался Главный, а она молча смотрела в роскошно большое окно его кабинета, на золотые куполочки церкви Успения Богородицы, в которых отражённо сияло солнышко. Из-за того, что предстояло ей, меж нею и остальной жизнью воз- двиглась прочная, толстая стена. Она завидовала: неужели можно жить вот этими вызовами на ковёр? какое было бы счастье... Главный, озадаченный её необычным равнодуши- ем, наконец, отпустил её... Вернувшись к себе, она первым делом спросила: мне никто не звонил? Нет, был ответ... Вечером дома она сорвалась. Проклятый телек молчал мёртво, коленопреклонёный пред ним муж, бесполезно размахивающий паяльником, никакого сочувствия не вы- зывал, и у неё исторглись вдруг жестокие, безжалостные слова — что-то о совершенном типе неудачника, который не годен ни для чего. Воплощение ничтожества, выкрикива- ла она, глотая слёзы; дряблый интеллигенствующий нуль... Остановись, потребовал Лопухин, поднимаясь с колен и от- ряхивая пузырящиеся на коленях линялые трикотажные треники. Она разрыдалась взахлёб... Лопухин, всю ночь не сомкнувший глаз, утром, едва она проснулась, спросил её: — Танюш, может быть, у тебя кто-нибудь есть? — Сериожечка, — ответила она певуче, как в стародав- ние счастливые дни, — у меня никого, кроме тебя, нет и быть не может. Единственный мой, прости меня. И она потянулась к нему любовно, и была пыл- ка и нежна, и лепетала ему тихие ласковые слова, изобретённые ею на заре их любви, а после, под ду- шем, говорила себе: никаких Пригод! а позвонит, послать его куда подальше. Что он может сделать? И так легко уверила себя, что пошлёт, что вот-вот, и чудо наступит: ничего, пробъёмся, Серёжечка, милый... И одеваясь, кляла себя разнузданнейши- ми словами за то, что последние два дня надевала специально новое и дорогое бельё, хорошие пла- тья. Играя презрительное раскаянье, оделась буд- нично, простенько, под стать редакционному демо- кратическому стилю. И так на душе стало хорошо, и было легко весь день. Пригода позвонил на излёте дня, без чего-то пять, и приказал ей под любым предлогом “бросить всё” и отправ- ляться: за трамвайной остановкой в сторону Чистых прудов стоит такси, бело-красный волгарь, номер 16-04, у заднего стекла мужская соломенная шляпа с коричневой лентой; с шофёром не разговаривать, вопросов ему не задавать. Та- тьяна Егоровна и слова не успела вставить, как в трубке уже пищал отбой. Помертвевшая, с ватными ногами, она пошла вниз боковой, чёрной, лестницей, опуская глаза пе- ред курившими на площадках. Краснокрышее белое такси с соломенной шляпой у за- днего стекла тулилось у тротуара напротив аккуратнень- 8180 тень титана / ких воротец во дворик храма Успенья Богородицы. Двери в храм были открыты, в глубине его светились свечечные огни — мерцающее текучее сияньице. Там кто-то ходил... Человек в застёгнутой до горла, несмотря на жару, белой рубахе и серых парусиновых портах безмятежно мёл двор метлою на длинной суковатой палке. “Господи, вот жизнь...” Шофёр, парень с гладким лицом, изогнувшись со своего сиденья, открыл пред нею заднюю дверцу. — Сарра Абрамовна? Садитесь, пожалуйста. Мотор завёлся сразу и бесшумно. Парень ехал классно: без напора, но очень быстро и ловко, и не улицами, а — всё переулками и даже дворами, из арки в арку — мимо тени- стых детских площадок с качелями и песочницами, мимо разгружающихся у задних дверей магазинов грузовиков — и вдруг вынырнули на набережную, над головой навис- ла громада высотки, а вдалеке красовался Иван Великий — мостовую проскочили под запрещающим знаком, через трамвайные пути, и оказались на мосту, и, вильнув, съехали с него, и — короткий и мощный разгон, через перекрёсток мимо внимательно глядящего в сторону гаишника — плав- ный влив в главный поток, в левый ряд — и всё быстрее, быстрее, и к светофору с левой стрелкой в момент, когда она загорелась, и крутой плавный вираж влево, потом вправо, в переулок, во двор, из двора в арку, беззвучный и нерезкий тормоз — и Татьяна Егоровна обнаружила, что они стоят перед высоченным подъездом знакомого здания, мимо ко- торого она проходит каждый день по пути на работу. “Боже мой, в десяти минутах от дома!” Чья-то рука распахнула пред нею дверцу машины. Ока- залось — Пригода, появившийся неизвестно откуда. Толь- ко что на широком тротуаре не было ни души. — Где вы прятались? — жёлчно, не владея собой, вопро- сила Татьяна Егоровна. — В канализации? Пригода ответил ей мрачным и нехорошим взглядом, и его мощная лапа схватила её за локоть. — Во-первых, всё сделано по вашей инициативе, милоч- ка. Я вас не искал! И шутки свои идиотские оставьте на- всегда! А во-вторых, не дай вам Бог хоть кому-нибудь и ког- да-нибудь рассказать то, что вы увидите. Всё, идёте за мной! И пока идём — ни звука. Это — понятно? “Повернуться и уйти”. Пригода легко взнёс на ступени свою тушу и из темноты подъезда гневно глядел на неё. Она оглянулась, надеясь неизвестно на что. Краснокры- ший волгарь стоял поодаль. Шофёр полусидел на переднем крыле лицом к Татьяне Егоровне и задумчиво изучал гра- нитный цоколь. Татьяна Егоровна вошла внутрь. Толстая тётка-приврат- ница в засаленном чёрном халате с жёлтым кантом грызла семечки и сплёвывала кожуру в ладонь. Лифт ждал. Пригода пропустил её пред собою и нажал верхнюю кнопку. “Сразу раздеваться: мол, подавись! Чтоб никаких стриптизов, пуговок-резиночек, никаких ужимок!” Просторный, обшитый красным деревом лифт вознёсся вверх беззвучно и затормозил плавно, приятно. “Дескать, подавись: как кость кинуть ему.” Лестничная площадка, на которую они вышли, была отделана серо-розовым мрамо- ром. Пригода побежал вниз по лестнице, по-спортивному упруго, легко; и Татьяна Егоровна пустилась за ним, ста- раясь почему-то не стучать каблучками. На всей лестнице стояла гулкая, неприятная тишина. Они спустились на два или три этажа. В руке у Пригоды звякнули ключи... Татья- на Егоровна судорожно вздохнула. Сердце билось как бе- шеное, не хватало воздуха, перед глазами реяли какие-то красные пятнышки. “Господи, что это?! Не хватает в об- морок хлопнуться!” Пригода открыл дверь, и они вошли. Пригода шёл первым. Татьяна Егоровна сжалась, ожидая увидеть его, но в квартире было тихо и пусто. Они мино- вали прихожую и пошли длинным узким коридором мимо закрытых дверей, инкрустированных дубом. Там, где ко- ридор делал зигзаг и сворачивал на кухню, Пригода от- дернул малиновую занавесочку, за которой оказалась ещё одна дверь. Проходя за занавеску, Татьяна Егоровна уви- дела, что кухня заставлена какой-то аппаратурой — метал- лическими ящиками со шкалами, стрелками, лампочками, проводами... Ящики жужжали и издавали металлический 8382 тень титана / шорох. “Хороша кухонька!” Дверь за малиновой занавеской служила входом в другую квартиру, зеркально похожую, с таким же длинным коридором и дубовыми дверями. При- года двигался сноровисто: бесшумно. И эту квартиру они миновали насквозь, и очутились на такой же лестничной клетке, среди серо-розовых мраморов. Снова спуск ещё на пару этажей, снова Пригода звякает ключами. На пороге этой квартиры он посторонился и пропустил Татьяну Его- ровну перед собой. Дверь тихо защёлкнулась за нею, мягко клацнул замок... Она встрепенулась, бросилась назад... — Татьяна Егоровна? Здравствуйте... Татьяна Егоровна увидела во внутренних дверях при- хожей коренастого и кругленького, словно сложенного из нескольких шаров, человечка. На нём были серые с сере- бристым отливом безупречно выглаженные брюки и белая полотняная рубашка с просторным воротом. Рукава рубаш- ки перехватывались над локтями круговыми пружинами, отчего на рукавах образовывался напуск... Под рубашкой глобусом выпирало брюшко. Человечек смотрел исподло- бья и, кажется, улыбался (странной улыбкой: не разберёшь — улыбался или хмурился). Широкий лоб каменисто на- висал над чёрными, крепко посаженными глазками цвета болотной тины... Редкие седые волосы — тщательно уло- жены в пробор. Бросалась в глаза холёность — до белизны — гладких щёчек. Лицо человечка она в редакции видела каждый день на стене в ряду портретов членов Политбюро. — Ах, это вы, — отозвалась Татьяна Егоровна, прерыви- сто дыша. — Здравствуйте. Человечек был ниже её ростом, карлик совсем, и она в первую секунду смотрела на него сверху вниз, но во вто- рую секунду уже что-то произошло, и она под его спокой- но-властным взглядом как-то съёжилась так, что уже он смотрел на неё сверху вниз. — Родион Родионыч моё имя... будем знакомы. — Будем. Сарра Абрамовна. Очень приятно. — Хха-хха-хха-хха! — Человечек принял её дерзость раскатистым смехом и громко поцеловал у неё руки, одну и другую, присасываясь к коже горячими мокрыми губка- ми, как будто пробуя её на вкус. — Это всё Пётр, конечно, конспирирует Борисыч... Ну, да ничего, Сарра Абрамовна, бывает; ему-то видней. Что ж, проходите, раз вы здесь... вот сюда, в гостиную. От двустворчатых с цветным витражом дверей гостиной до просторного окна — стенка с посудой, книгами, статуэ- тками какими-то дурацкими. Телевизор с огромным экра- ном (видела такой только раз в жизни: в кабинете первого секретаря МГК...), ваза с цветами... кресла... диван... ковёр на полу... журнальный столик — низкий, просторный, ос- новательный. “Вот в каком обрамлении всё такое происходит.” — Присаживайтесь, располагайтесь. Закурите? Он протянул ей пачку сигарет — “Лорд Астор”. — Спасибо, не курю. Карлик глядел на неё с тихой снисходительной улыбоч- кой, почти ласковой, ничем не обнаруживал своих намере- ний. Под такой улыбочкой план с презрительно-деловитым раздеванием сделался невозможным. Татьяна Егоровна опустилась на диван, но расположилась на нём почему-то неудобно, села на самый край, отчего поза получилась неес- тественная и напряжённая. Карлик закурил и, поглядывая на неё всё с той же ти- хой улыбочкой, походил по комнате, потом сел на диван рядом, погрузился в его мягкие объятья. Получилось, что она сидит к нему спиной... и она упрямо осталась в этом по- ложении, и даже не видела его, а только чуяла его запах — от Карлика опрятно пахло хорошим одеколоном — и слы- шала его голос с астматическим придыханием и длинный звук, с которым он выдувал дым сигареты. — Вы работаете в газете... — Да. В “Молодёжной правде”. — Столько правд мы расплодили... молодёжная, комсо- мольская, рабочая... Да ещё в каждом городе своя “прав- да”... Вы член партии? — Конечно. — Корреспондент... — Спецкор. 8584 тень титана / — Даже?! Понятно. Статью вашу в “Соврос- сии” я читал. В порядке, так ска’ть, подготовки к сегодняшней встрече... Неплохо. Я бы сказал, добротно. И глубоко верно. Знаете ли, Таточка, я с вашим собратом журналистом общаюсь много, но, сами понимаете, всё с начальством больше... с китами советской журналистики, так ска’ть. А вот с рядовыми цеха, так ска’ть, работников пера встречаться не приходилось уже очень давно, особенно в такой вот... домашней, что ли... об- становке. Моя недоработка, конешно... Скажите, Таточка, что за глупая мода пошла у вас писать с подковырочками, с подтекстом этим идиотским, с недоговорочками? А? Всё норовите лягнуть, но так лягаетесь, что только тот, кого лягаете, и может об этом догадаться, а остальным-то и не- вдомёк! Какой тогда смысл от вашего лягания? Вы пишете для каких-то уж очень информиро- ванных лиц. А таких в нашей стране наперечёт. Тот узкий круг, для которого вы стараетесь, и без ваших статей всё знает и понимает. Так стоит ли лягаться? Этот дурачок Никитка разлибераль- ничался с прессой, бросил вожжи, а вы и рады все, поскакали! И хоть и с оглядочкой на партию, а — скачете всё по буеракам, как будто дороги гладкой вам не указано. Что, лучше партии, что ли, понимаете нашу жизнь, что учить нас вздума- ли? Ну да это так, к слову. К вам, Таточка, это не относится. Ваша статья мне понравилась, вы не лягаетесь, а о проблемах молодёжной идейности пишете здраво, выдержанно, продуманно, зрело... и чувствуется, искренне. Ведь искренне, а? — Абсолютно. — Вот и я говорю... Теперь о вашем муже. Он — член партии? — Нет. — Что так? Не разделяет её курса? — Господи, обычная история, неужели вы не информи- рованы, как у нас происходит приём в партию? — Татья- на Егоровна пожала плечами. — Повсюду в институтских парткомах очереди. Принимают по два-три человека в год. И всё по звоночкам... по блату... — Ай-яй-яй... Зачем же вступать в такую нехорошую партию? — Даже на приём заявлений существует очередь! В ка- ком дурном сне привиделось это тому, кто завёл такие по- рядки?! А выждавшие эту очередь ждут приёма в партию по восемь-десять лет. — Меня агитировать не надо. И вы, как журналист, по- нимаете, зачем это сделано. — Но мой муж молод, здоров как бык! Сил невпроворот! Идей научных не счесть! Он уверен, что принадлежность к ведущей силе общества... — Ладно-ладно, вы эт самое... потише. Диссертация у него готова? — Диссертация, автореферат — всё готово! — вдохно- венно воскликнула Татьяна Егоровна, обрадованная пово- ротом разговора. — Его молочком, между прочим, “Разно- экспорт” торгует поштучно, оно уже валюту стране прино- сит, а мужу твердят, что у него внедрения нет... — Валюта? Весомый аргумент... Но ведь, насколько меня информировали, ваш благоверный — не единственный ав- тор открытия... — Нет, сейчас уже единственный, поскольку соавтор его уже три года тому назад от авторства отказался, у нас его акт отречения имеется... Основная статья, где Сергей опу- бликовал своё открытие, написана без Голодца и на резуль- татах, полученных только Сергеем. — Чепуха! Не будем о формальностях. Вся научная об- щественность знает, что ваш муж и Голодец — соавторы. Не надо скрывать! Э-э-э... Голодец — диссидент? “Боже мой!..” — Я бы не называла это столь обязывающим словом. Он резок, он искатель истины, он ненавидит приспособленче- ство... Да и какое это имеет отношение к моему мужу? 8786 тень титана / — О! “Отношение!” Скажете тоже! Ваш муж связан друж- бой с диссидентом, а вы... Всё ко всему имеет отношение!.. Кроме, впрочем, одного обстоятельства. — Карлик за спи- ною неожиданно засмеялся по-стариковски: кхе-кхе-кхе, — и диван под Татьяной Егоровной заколыхался. — Вот уж Новиков Лексей Энтольч никакого отношения к этой истории не имеет. Я Новикова хорошо знаю, это не такой мелочный человек, да и дел у него в Нью-Йорке по горло. Это институтские подхалимы на всякий случай страхуются, вот и перестраховались... Так что забудем Новикова, Таточ- ка... А мужу вашему и вам я, так и быть, помогу. За спиною её произошло какое-то движение воздуха, и на её спину легла его рука, ладонь. Плотно так легла, между ло- патками... и в следующую секунду Татьяна Егоровна почув- ствовала, как его пальцы через шёлк блузки — щёлк! щёлк! — расстегнули кнопочки её бюстгалтера. Она порывисто встала. — Мне раздеться здесь, Владимир Григорьевич? в этой комнате? — Родион Родионыч меня звать, — строго одёрнул её Карлик. — Сядьте! Она повиновалась... ни жива, ни мертва. Трясущимися руками она попыталась расстегнуть блузку, но пальцы её не слушались. — Мне Пётр правильно передал Борисыч, что вы гото- вы... так ска’ть, на всё? — Да. Только помогите Сергею. И... если можно... — Да? Что, моя хорошая? — Поменьше мучайте меня... — Да что вы, какие мучения?! — весёлым голосом вы- крикнул Карлик и, кряхтя, полез из объятий дивана. Он закурил и забегал по комнате перед Татьяной Егоровной. — Я не садист, — наконец, проговорил он и остановил- ся, глядя надменно на Татьяну Егоровну липким тинным взглядом. — Но если вы готовы на всё, так на всё! Не скрою, Таточка, мне с вами выпал удобный случай удовлетворить мои маленькие и, я бы так сказал, невинные мужские слабо- сти. С женщинами, так ска’ть, моего круга это, увы, невоз- можно. Проститутки же исключены. Я не собираюсь вас ни мучить, ни вообще унижать. Вы просите о своём меня, я о своём — вас. Не говорите мне “нет”, и я вам не скажу “нет”. Делайте, о чём я вас попрошу — и ваши семейные пробле- мы будут решены столь кардинально, что вы даже и пред- ставить это себе сейчас не можете. Я пошлю вашего мужа и вас с ним заграницу. В очень хорошую заграницу, на очень хорошие деньги, на очень интересную, масштабную рабо- ту. Вы согласны? Ваш муж, уверяю вас, будет чувствовать себя человеком... никаких унижений... — Я за этим и обратилась к вашей помощи... Хорошо, я не говорю “нет”. Что я должна делать? Он, согнувшись, вдруг повалился навзничь на ковёр, лёг, раскинув руки, и приказал: — Подойдите ко мне. Она встала с дивана, сделала к нему два шага и остано- вилась. — Встаньте надо мной... надо мной... — отрывисто, зады- хаясь в астмальном приступе, прошептал с натугой Карлик. Она не сразу поняла, чего он хочет. “Вот сюда же ногу, сюда, на эту сторону”, ярился он и даже схватил её за лодыж- ку горячей сухой ладонью и дёрнул нетерпеливо... Она сто- яла над его лицом. Её старенькие, с морщинками, любимые её голубенькие туфельки-лодочки почти касались его скул, его оттопыренных закруглённых ушей. Ей хотелось плакать, выть жалобно, но в груди и в горле было сухо, сухо... Карлик лежал под нею. Круглое личико его, помещав- шееся меж её щиколоток, сделалось почти торжественно, серьёзно... Он дышал с резким звуком: астма прихватила, — но глаза его горели. Он жадно смотрел, смотрел... Та- тьяна Егоровна держалась левой рукою за угол серванта, за стеклом которого сиял гэдээровский сервиз “мадонна”... Карлик пошевелил руками, положил их Татьяне Егоровне на бёдра и повёл их вверх, под юбку, выше, выше... — Ну-ка расслабьтесь, что вы сжались... и раздвиньте ноги... — прохрипел он. Она послушно исполнила требуемое. Его пальцы, твёр- дые, как деревяшки, раздвинули помягчевшую плоть её бё- дер, забираясь всё выше и выше. 8988 тень титана / — Я больше не могу, пощадите, — сказала Татьяна Его- ровна и шагнула прочь. Он, побагровевший, сел на ковре и пригладил на затылке волосы. Она стояла в дверях гости- ной, опустив руки. — Я вас разочаровала? — почти со светской любезно- стью вопросила она. — Все мои усилия напрасны? Он отвернулся и молчал, словно задумался. Но он про- сто боролся с одышкой. Из кармана рубашки он вытащил облатку лекарства и привычным движением бросил таблет- ку себе в рот. —...бронхит проклятый замучал, — проскрипел он. — Таточка, сейчас мы в душе помоемся как следует... я тебя вымою всю... обцелую всю, моё золотко... и ты меня обце- луешь, хорошо?.. После акта, мучительно-долгого и гадостного, едва Кар- лик откатился на свою половину постели, она, не медля ни секунды, потянулась за одеждой, но он грубо приказал ей: — Не одевайся. Лежи так. Она закрыла глаза. Старый чёрт повозился, одеваясь, и ушёл из спальни, ещё раз приказав лежать и не одеваться. Прошло минут пять... Из соседней комнаты донёсся его голос, словно он по телефону говорил. Наконец, скрипнула дверь... Татьяна Егоровна судорожно потянула на себя одеяло. При- года, гипнотизируя её давящим взглядом, быстро разделся. Карлик, вошедший следом, повалился грузно на свою поло- вину кровати. Пригода был груб, в отличие от Карлика тя- жёл, как булыжник, и громко сопел и постанывал и булькал горлом; он обладал ею недолго, но беспощадно, во всю мощь сорокалетнего тренированного самца. А Карлик лежал ря- дом, смотрел на её лицо своими тинными глазами, смотрел, и улыбался, и гладил её коленку сухой горячей ладошкой... Ничего не сдвинулось в матушке Москве; не произо- шло ни землетрясения, ни наводнения, ни контрреволю- ции. Всё так же маялся Город в июньском жаре, всё так же шумели улицы и площади, всё так же лениво и безучастно отсверкивала под солнцем усталая Москва-река, всё так же привычно отправляла КПСС свою власть... А жизнь Лопу- хиных меж тем поменялась мгновенно и неузнаваемо. Лопухина вызвали к ректору. В ректорском кабинете, за огромным полированным столом, поставленным буквой Т, размещались, кроме рек- тора, величественного, без единой сединки в волосах ака- демика С., ещё: — прямой как палка начальник отдела кадров Базылев — отставной то ли полковник, то ли генерал — с вечно ис- пуганным выражением лица, как у старательного, но вне- запно проштрафившегося школьника; в любую погоду он ходил в своём френче хаки, застёгивающемся под горлом а-ля Сталин — посмеивались, будто ради того, чтобы пока- зывать свой “иконостас”; поговаривали также, что ордена свои он заслужил во второй линии окопов, из коей пулемёт- чики НКВД лупили, если что, по “первой линии”— чтоб русские солдатики не вздумали драпать от немцев; — секретарь парткома института доцент Мушкин — противный мохнатый мужичонка: густая чёрная поросль лезла из ушей, из ноздрей, шла бровями, и за ушами, и на затылке и даже на горле — пёрла из-под застёгнутого воротника, дыбила воротник под галстуком; институтская молва уверяла, что его бьёт жена, инструктор Фрунзенско- го райкома партии; — учёный секретарь института Хрисанфова Лионел- ла Николаевна, статная сорокалетняя дама такой побе- дительной красоты и сочности, что мужчине, проходив- шему мимо, невозможно было не оглянуться на неё; она излучала призыв, как электрическая лампочка — свет; за- писной институтский бабник, замдекана Куприянов, вся- кий раз, разминувшись с нею в кулуарах, мотал головой и цедил себе под нос: “ух, зар-р-раза, так бы и...” Впрочем, сама Лионелла вела себя безупречно; ею восхищались абстрактно, а конкретно любили за то, что она никому никогда не сделала гадости, а напротив, всем помогала; у неё были свои связи и в Минвузе, и в ВАКе, и даже в 9190 тень титана / отделе науки ЦК; поговаривали, что она иногда из своего кармана платила взятки в институтскую типографию за нуждающихся аспирантов, которые не поспевали с авто- рефератами... — Варенцов — полтора года назад защитивший канди- датскую и год назад назначенный учёным секретарём Со- вета по защитам; Варенцов взвалил на себя лямку эту и тя- нул, тянул. Его зауважали; секретарём оказался дельным... Женившись в своё время на Леночке Новиковой, он пона- чалу вздумал было с Лопухиным не разговаривать, и обоим пришлось тошно — всё-таки тему вести вдвоём надо было, больше некому: Голодец как раз ушёл из института; Варен- цова, беднягу, при виде Лопухина корёжило; но дочка ро- дилась в приемлемые после их с Леночкой свадьбы сроки; у младенца глаза были вроде витюнины... и словно камень с души спал и у того, и у другого; хотя прежняя дружба, конечно, не воскресла; — и заваспирантурой сидела тут, Руфина Изотовна Руз- ская — высохшая впалогрудая пятидесятилетняя девствен- ница, страшная, с чёрными усами над морщинистым ртом; от неё пахло стерильным, аптекой; глядя на неё, делалось совестно за то, что ты — при телесах, а не такой же высох- ший и впалогрудый; — и незнакомый Лопухину упитанный гаврила лет со- рока, с глыбообразными плечами, с кустистыми бровями на пышущей здоровьем ухоженной, лощёной морде; глаза его внимательно ощупали Лопухина... Летний пиджак из тончайшей серой материи с розоватым отливом указывал на неинститутские орбиты, на пришлость. Рузская, вдохновенная гонительница Лопухина, давно отчего-то ненавидевшая его иррационально-свирепо, от- водила глаза, собирала в куриную попочку и без того ску- коженные нецелованные губки; царственная Лионелла, всегда поддерживавшая его добрым словцом, открыто и радостно улыбнулась ему; Варенцов сидел пришибленный, мутный, рачьи-красный, глядел в сторону... Ректор попросил “присесть”. Базылев протянул руку, чтобы поздороваться, привстал даже; Мушкин козлоподоб- ный, до этого в упор Лопухина не видевший, кивнул, как равному. И — кончилась прежняя жизнь. Первые же слова рек- тора вырвали Лопухина из тех путанных-перепутанных ситуаций, в которых тонуло его жалкое существованьице, и швырнули, как по колдовскому пассу джина, в иной, мня- щийся только в сказке или во сне, мир. Выяснилось: в институт персонально на Лопухина Сергея Николае- вича поступила заявка из Минспецпрома на направление его в распоряжение Минспецпрома для командирования на длительный срок на одно из минспецпромовских пред- прятий за рубежом, а именно, в Германию, в Гэ Дэ Эр; но, встрял в разговор гаврила в переливчатом пиджаке, по делам придётся пару раз в месяц мотаться на Запад, т.е. в ту Германию, в Фэ Эр Гэ; так что паспорт у него будет синий, служебный, и виза в Фэ Эр Гэ открытая. Выяснилось: нужно, чтобы Лопухин для той должности, куда его направляют, был членом партии. Сделаем, внушительно объявил Мушкин. Выяснилось: надо, чтобы он был кандидатом наук. Документы готовы, проинформировал собрание Варен- цов; на ближайшее заседание Совета поставим. Ну, а нормативы по срокам и прочие ваковские фор- мальности? спросил кто-то. Оформим как надо, кратко за- верил Варенцов. — Вы не возражаете, Сергей Николаевич? — вежливо спросил его ректор. — Конечно, нет! — сиятельно воскликнула умница Ли- онелла. — А жена? Без жён не посылаем!— весело возвестил пришлый гаврила. — И жена согласна! — не унималась Лионелла... Выяснилось: главная проблема состояла в том, что и на вступление в партию, и на защиту диссертации есть вре- мени-то всего чуть больше недели, ибо с 8-го июля, т.е. со следующего понедельника, требуется уже приступить к ра- боте там... 9392 тень титана / И — поднялось такое, что Лопухин моментально пере- стал что-либо воспринимать, он словно в сон погрузился, и кто-то за него и для него всё делал — и реферат в типогра- фии отслеживал, и диссер переплетал, и отзывы сочинял, и словно не он, а кто-то другой фотографировался на анкету и загранпаспорт, отвечал на вопросы на партсобрании (“зачем вы вступаете в партию?”), писал парткомовские характери- стики на себя, и уже четвёртого числа июля, в четверг, на закрытом заседании Совета (ради срочности поставили на диссертацию гриф ДСП) кандидат в члены КПСС С.Н.Ло- пухин защитил кандидатскую диссертацию, пятого утром его диссертационное дело поступило в ВАК, а пятого днём ваковский каллиграф, счастливым образом оказавшийся в этот день трезвым, знаменитый на всю научную Москву Виссарион Никодимыч Спиридонов-Анисимов выписал Лопухину диплом кандидата химических наук, и пятого же в пятнадцать сорок пять он входил во второй подъезд се- ро-зелёного здания на Старой площади, и инструктор ЦК товарищ Таковских провёл с ним двадцатиминутную стро- гую, но очень доброжелательную беседу, а в семнадцать ноль-ноль пятого же числа июля месяца чиновник-кадровик Минспецпрома не то Чувялкин, не то Чувылдин принял от него заявление о приёме на работу на предприятие “Титан” и выдал ему два синих загранпаспорта — на него и на Таню — и два билета на поезд Москва—Берлин в ярко-розовых корешках, и шестого июля в семнадцать с чем-то поезд №15 Москва—Берлин, плавно покатил вдоль перрона Белорус- ского вокзала, и Данилыч и Вероника Антоновна улыбались прощально и что-то кричали, Голодец махнул рукой скупо, а Николай Стахеевич и Марина, спешно примчавшиеся в Москву, с ликующими лицами кинулись было следом, но сразу отстали, конечно, и Лопухин, высунувшийся из окна так, что ребро резало, вдруг увидел, как состарился его отец, и поразился этому, а поезд уже летел, качался на перестуки- вающихся стыках, и Лопухин вернулся в двухместное купе мягкого международного вагона и встретил взгляд Тани — и вынырнул из сна... ПЛАНЕТА ТИТАН (1968, июль — 1970, май) Мы пустились в путь, понятия не имея о том, что ждёт нас впереди. Вернер Кристиан, “Здравствуй, Германия” — Сериоженька... У неё на глазах блестели слёзы. — Ты плачешь? — Он обнял и привлёк её к себе. — Ведь всё хорошо... Я же говорил тебе: пробъёмься. — Я в церковь ходила... Я молилась, чтоб Бог ниспослал тебе удачу... правда! У нас там, в Успеньи Богородицы... — Когда?! —...Накануне... Сериоженька, я тебя страшно люблю! Я умираю от тревоги за тебя. Ты меня никогда не бросишь? — Здрассте! —...И давай, наконец, родим ребёнка, а? Теперь-то — можно?.. Мягко покачиваясь, вагон уютно нёсся вперёд, и Москва — серо-кирпичные окраины которой, освещённые ярым солнцем, остались позади, — Москва гасла в их душах, а впереди сияла, манила новая жизнь, и эта новая жизнь и была-то настоящей жизнью, а московская, отжитая — пред- ставлялась лишь прелюдией, преджизнью. Впервые за долгие месяцы Лопухин был счастлив, ку- пался в блаженных токах вернувшейся к нему уверенно- сти в себе и благодушествовал. Так комфортно обиталось в двухместном мягком купе... Лопухин косился на пиджак, который висел на хроми- рованной вешалке и раскачивался в такт вагону (Чувылкин посоветовал не прятать пиджак в чемодан, ибо в Германии дожди и холод, “отвратительное лето!”), и с радостным щем- лением в сердце вспоминал, что в кармане этого пиджака лежит неудобно большая, увесистая пачка гэ-дэ-эровских 9594 тень титана / марок числом в три с половиной тысячи (“На наши цены — десять тыщь рублей!” просветила всезнающая Марина, недавно побывавшая в турпоездке в Берлине, Потсдаме и Магдебурге). Это были подъёмные, полученные Лопухиным в одной из неприметных комнатёнок за бронированной дверью в устеленных коврами коридорчиках Минспецпро- ма. Да, кончилась неприметная, утлая, унизительная без- денежная жизнь, и отныне и навсегда будет вот так вот де- нежно и душевно просторно... Начало темнеть. Поезд мчался без остановок; перроны и люди на них проносились мимо, как призраки. Безостано- вочный неудержимый полёт!.. Они поужинали харчами, собранными Мариной: ку- рицей, тушённой ею по-своему, и холодными варениками с вишней, налепленными ею в неимоверном количестве и сваренными в особой солёно-сладкой воде. (На их зов она явилась из Посада на другой же день; без неё они не смогли бы собраться; Николай Стахеевич приехал в Мо- скву лишь накануне, чтоб проводить; он был без ума от радости за сына, хотя признался ему, что ни черта не по- нимает в случившемся.) После ужина Лопухин забрался на верхнюю полку. По потолку пробегали, переливаясь, летучие золотые тени; по-домашнему шуршала внизу пер- гаментом Таня, убирая харчи... Мир, покой снизошёл в душу, и он сладко задремал. Он проснулся от какого-то звука; наверное, Таня, вернувшись, стукнула дверью. — За окном было уже темно. Спать не хотелось. Ощущение счастья переполняло его. Сейчас, когда темнота как бы разделила его с Таней и он был уединён в этой темноте, он улыбался от радости и любил себя. “Как же хорошо, господи!” восклицал он. В купе уютно поскрипывало, на- шёптывало что-то ему... Он спрыгнул вниз — на коврик, приятно ощущавшийся через носки. В ночном коридоре было пусто. Поблёскива- ли лакированные двери купе. Уборная поразила сказочной чистотой, здесь пахло мятой и туалетной водой, фаянсы сверкали белизною, кран открывался не варварской руч- ной затычкой, а удобной ножной клавишей, и воды в нём были и горячие, и холодные. Уже не удивляясь ничему, воспринимая всё как должное, как привычное, как единственно возможное, Лопухин не торопясь основательно умылся с горячей водой, раздевшись до пояса. Новая жизнь начиналась ро- скошно. Он вернулся в купе. Таня не спала, шёпотом спросила его: “Ну как?” Он подсел к ней. Она протянула руки на- встречу ему. “Правда, всё хорошо, Сериоженька? Ты дово- лен? Всё замечательно...” Она привлекла его к себе и приняла в своё объятье. Це- луя её, он почувствовал, что щека её мокра от слёз. Телефон зазвонил в четверть шестого. Бодрый мужской голос попросил Лопухина быть готовым к без десяти шесть: за ним заедет машина. В 6.10 его ждёт Тимофеев, Генераль- ный директор СГАО “Титан”... И ровно в 6.10 его ввели в богато обставленный кабинет, где за роскошным письмен- ным столом помещался элегантный джентльмен с огром- ными залысинами по сторонам мощного красивого лба, что делало его похожим на хищную птицу. Он сухо кивнул Лопухину на стул перед столом. Лопухин присел и только сейчас заметил ещё одного человека в кабинете, сидевшего в сторонке — почти старичка, седенького и сгорбленного, с головой, по-черепашьи втянутой в плечи, и с таким вы- ражением маленького масляного личика святоши, будто он к чему-то прислушивается и никак не может разобрать. Старичок кивнул Лопухину и привстал, протянув ему руку. Глазки его в одну секунду клейко ощупали Лопухина. — Карташевич, — прошептал он. — Лопухин... — Да знаю, знаю... — улыбнулся старичок. Тимофеев несколько времени молчал, изучая Лопухина нельзя сказать что дружелюбным взглядом. Он обратился 9796 тень титана / к старичку, выговаривая слова медленно, словно камни во- рочал: — Вот, товарищ Лопухин к нам прибыл по личной реко- мендации Са-ева. У нас кто ещё работает с такой рекомен- дацией? — Нет никого... — Вы слышали, Сергей Николаич? Это вас обязывает... Участок работы у вас чрезвычайно ответственный, ста- тистом вам не отсидеться. Статистов и блатников на “Ти- тане” хоть пруд пруди, особенно в гендирекции. Я хотел бы вас в этом стаде не видеть никогда. На ознакомление с делами и на знакомство с коллегами даю вам две недели, после чего снисхождений в работе не ждите. С бытом всё в порядке? Квартира подошла? Сопровождающую жене на- значили? — Да, — сообщил Карташевич. — Ляпунова Раиса Ми- хайловна. На одной лестничной площадке живёт... — Примите мои поздравления с прибытием на планету “Титан”, — проговорил Тимофеев без тени улыбки и про- тянул, не вставая, Лопухину руку. — Ступайте, работайте... Да! И язык учить чтобы мне! Тем более, что возраст ваш самое оно для языка. И, обращаясь к Карташевичу, добавил: — Ну, а вы там... по режимной части... проинструкти- руйте товарища... — Конешно-конешно... — Это Карташевич Прокофий Анисимович, начальник режимной службы советско-германского акционерного общества “Титан”. Вы свободны, Сергей Николаич, при- ступайте к работе. Мой референт вас проводит. Сегодня в девять-ноль-ноль ваш предшественник Плахов сдаст вам дела. Плахов очень много сделал для “Титана”. Надеюсь, что и у вас пойдут дела хорошо. Желаю успеха. Референт Тимофеева, толстенький чернявый парень лет тридцати, похожий на студента, с засыпанным перхотью воротом чёрной рубашки, с вывернутыми иксом толстыми ногами в модного раструба штанах, по фамилии Груздь, проводил Лопухина из пышной директорской приёмной по прохладному гулкому коридору, устланному красной ковровой дорожкой, к внушительной, обитой кожей, двери с табличкой: — Вот ваш кабинет и приёмная, — сказал Груздь.— Прошу! И он широким жестом распахнул перед Лопухиным дверь в другую жизнь. Лопухин взошёл в светлую, с огромным окном, опрятно и свеже пахнущую комнату. За одним из двух письменных столов бойко печатала на электрической машинке белоку- рая, гладко причёсанная девица с нерусским вислоносым личиком, в белой кофточке, наглухо застёгнутой под гор- лом; при виде вошедших она вскочила и замерла едва ли не навытяжку, испуганно глядя на Лопухина светло-серыми глазами. — Вольно! — с хохотком сказал ей Груздь и добавил что- то по-немецки. За её спиною круглоголовый светловолосый русский дя- дечка лет сорока с небольшим поливал из зелёной пласт- массовой леечки цветы на широком подоконнике. Дядечка был прилизанный, приглаженный, упитанный. При появ- лении вошедших он неторопливо поместил лейку на подо- конник и вопросительно воззрился на них. — Чего смотришь? — грубовато обратился к нему Груздь. — Не притворяйся, будто не понял... Вот ваш ап- парат, Сергей Николаич, — развязно представил Груздь. — Ваш личный референт и переводчик Алексашин Сан Са- ныч. Это ваш секретарь Бригитта Раутцуз. — Для рюсски трюдно моя фамилья, можьно просто Бригитэ, — старательно и серьёзно произнесла девица и протянула Лопухину руку. III Abteilung Leiter Dr. S. Lopuchin Начальник III отдела к.х.н. С.Н.Лопухин 9998 тень титана / — Вы неплохо говорите по-русски, — смущённо пробор- мотал Лопухин, пожимая узкую холодную ладонь. — Поймался, поймался!.. — захохотал жирно Груздь. —Она по-русски ни в зуб ногой, этой фразе её Сан Саныч научил... Он фамильярно похлопал Бригитту по плечику и рас- пахнул перед Лопухиным высокую дверь в его кабинет. Лопухин сделал внутрь шаг, другой... В этот момент в нём что-то переменилось; в том месте, где обитает душа, нечто словно перещёлкнулось беззвучно... Груздь говорил — Лопухин не внимал. Он обогнул стол для совещаний, об- ставленный густо стульями, примерился к своему рабочему столу — внушительному, о двух тумбах, с зелёным сукном; уважительно опустился в кресло — удобно-широкое, кожа- ное, с подлокотниками. Из-за толстого груздевского плеча выкатился колобком Алексашин. — Вот телефоны, Сергей Николаич. Значить, так: этот — к Генеральному прямой; этот — к главному инженеру; этот — к секретарю парткома; этот... — Ладно, потом расскажешь, — с начальственной бес- церемонностью оборвал его Груздь и даже отпихнул от стола. — Сергей Николайч, сейчас мы пойдём завтракать в кантину. В буфет, по-нашему. Ты ж не завтракал? У нас тут отличные сосиски венские, бутербродики с ветчинкой и прочее. В кантине вкусно пахло кофием; за просторно распо- ложенными квадратными столами, накрытыми белыми скатертями (а поверх скатертей ещё — льняные розовые салфетки) степенно вкушали серьёзные тихие мужчины; говорили по-русски и по-немецки; на Лопухина покаши- вались; говорившие по-немецки дружески улыбались и ки- вали приветственно; русские рожи, неулыбчивые, насторо- женные почему-то, кивали Груздю, а на Лопухина кидали беглый взгляд и отворачивались. Это как-то портило аппе- тит, хотя “бутербродики” и в самом деле оказались выше всяких похвал, нежнейшая ветчина таяла на языке... К ним за стол подсели двое, с тарелками, полными бу- дербродов, салатов, сосисок. Груздь представил Лопухи- на. Один из подсевших, по фамилии Приходько, главный бухгалтер “Титана”, синеносый от пития, безразлично-до- бродушный дядька под шестьдесят, ласково всматривался в Лопухина, словно хотел что-то спросить и не решался. Второй, с смурным видом озиравшийся, с булыжным под- бородком, по имени Запара Юрий Палыч, начальник от- дела горных работ, проворчал, что скоро на “Титан” сту- дентов-практикантов будут присылать. Груздь проговорил что-то урезонивающее, но Запара неожиданно вскипел яростно: — Я тридцать c лишним лет по Белым Пескам да Си- ним Камням в пятидесятиградусные морозы до в сорока- градусную жарюку ползал, все урановые закопушки Совет- ского Союза вот этим языком (он вдруг вывалил огромный красный язык) — облизал! И что?! Как великое одолжение меня, горняка-профессионала, в Рудельсбург команди- ровали. Через пару лет мой срок кончится — и куда я? в Жёлтевидео! А молодой человек с московской пропиской, цыплёнок жёлтоклювый, в шахту, небось, ни разу не спу- скавшийся, со своими чеками западными будет в Москве по “берёзкам” шастать! — Сегодня Плахова провожаем, — перебил его Груздь и обратился к синеносому. — Придёшь? — А как же... — радостно сказал синеносый. — Чтоб та- кого человека да не проводить?! Тринадцать лет пробыл на “Титане”. Рекорд... — Так что вечером напьёмся, — возвестил Груздь. — Полируй глотку. — Она у меня давно отполирована...— вздохнул синено- сый. Когда вышли из кантины, Груздь просветил: — Ты, Сергей Николаич, самый высокооплачивамый после Генерального директора и главного инженера со- трудник “Титана”. Ты дважды в месяц будешь ездить в командировки в ФРГ и получать командировочные триста западных марчей за раз. Знаешь, прибавка к месячной зар- 101100 тень титана / плате в шестьсот западных марчей — это... В общем, при- готовься: завистников у тебя будет вагон и маленькая те- лежка!.. Дурацкая стычка за завтраком отрезвила Лопухина. Весть о прибавке в шестьсот марок как-то не дошла ещё до его души... Кроме естественного для неофита диском- форта, объясняемого невжитостью в чужой быт, он ощутил жёсткую основу разговора, подтекст, от которого делалось душевно зябко... Да, деньги, конечно; деньги в основе все- го; но из денежной закваски пёрло что-то жёсткоугольное, жёсткоребристое, неподатливое, вполне советское. Надо сжать кулаки; не расслабляться. В кабинете его ожидал высокий моложавый мужик с интересной сединой, веселоглазый, раскованно улыбаю- щийся. — Здорово. — Мужик крепко пожал Лопухину руку. — Сидай, в ногах правды нет. — Он махнул рукой, словно не Лопухин, а он был хозяином кабинета. — Я Плахов, Ва- силий Евгеньевич. Слыхал? Я тут тринадцать с половиной лет протрубил. Этот вот стол я лично три года назад выбил у завхоза. Удобный! Лучше только у Генерала. А этот стол во время войны принадлежал шефу гебитскоммисариата гестапо. — Плахов похлопал ладонью по столешнице, как хлопают по боку любимой лошади. — История!.. Ты по это- му делу как? — Плахов щёлкнул себя по горлу. — Никак... Так как-то... — Блестящий ответ! Всё понятно. Учти, пить здесь при- ходится. Публика здесь неотёсанная и полагает, что не пьют лищь хворые и подлецы. Только вот дуреть от пьян- ства опасно — свинью подложат вмиг. Народ страшно гни- лой, завистливый. — Немцы? — Какие там немцы?! Наши! — рявкнул Плахов. — Со- отечественники наши с тобой, советские люди! Члены тру- дового коллектива “Титана”! Чего ты так вытаращился?.. Не бойся, у тебя в кабинете жучков нет, я тут специально все закутки в комнате прозвонил. Всё чисто. Ну-ка, пущай нам кофе сделают... И Плахов, перегнувшись через стол, нажал кнопку се- лектора и сказал что-то по-немецки отозвавшейся Бригит- те. Вислоносая Бригитта внесла кофе — бесшумная, похо- жая на монашку своей походочкой и опущенными глазка- ми. Плахов пригубил горячий кофе. — Я за тринадцать с лишним лет изучил предмет вдоль и поперёк. Не могу сказать, что мне это занятие надоело, но... Сопротивлялся я смене, честно сказать, только для виду. Да и они не находили никого подходящего, всех на ЦК зарубливали: то им политически незрелый, то некомпе- тентный... Брехня всё это! Просто блата у мужиков не хва- тало. Ты, что ль, компетентный? Кандидат без году неделя, ни шахты, ни завода в глаза не видал... Тебя сюда кто реко- мендовал? Только честно! Меня, тёртого волка, всё равно не проведёшь... Лопухин улыбнулся и ответил: — Мне на инструктаже Чувякин... или как там его?.. на такой вопрос знаешь как велел отвечать? “Са-ев”. Какой-то Са-ев. Видать, чиновник большой в Минспецпроме. Я та- кого не знаю. Плахов чуть кофием не поперхнулся. — Вот эт-т да-а-а! “Он такого не знает”! Са-ев лично ку- рирует Титан от Политбюро! Са-ев, член Политбюро! Да ты чо, парень?! Вот-те на, аж рот разинул... В сам-деле не знал, што ли?! — Этого Са-ева я как раз знал, но... именно меня он вряд ли бы куда рекомендовал... И, волнуясь, чувствуя, что его рассказ не очень-то и уме- стен и почему-то это чувство задавливая, Лопухин подробно обрисовал незнакомцу Плахову интимную историю своего несуразного знакомства с Вельможей, даже про пшикалку астмальную упомянул... Плахов выслушал его чрезвычайно внимательно. — Серёга, — сказал он не панибратски, а дружески-ве- ско, серьёзно, — ты эту историю никому и никогда больше не рассказывай. Вообще, забудь на-хрен... Плахов запнулся и покосился на Лопухина непонятно. 103102 тень титана / Настроение Лопухина стремительно портилось, обугли- валось... Не владея собой, он рассказал о внезапном вызове к ректору, описал гаврилу в переливчатом костюме... — Белобрысый? Брови, как клубника на грядке? Это Пригода, помощник Са-ева. Он здесь частенько бывает. Фигура, я тебе скажу, загадочная. Со всеми вась-вась, не надменный, как другие мерзавцы из цековской номенкла- туры, но вместе с тем... м-м-м... Не-е-е, не буду тебе гово- рить. Не хочу, чтоб ты ночами плохо спал от многознания. Мда-а-а! Историйку ты поведал! Плахов встал, морщась, прошёлся по кабинету вдоль стола. — То есть: ты спокойненько жил себе не тужил, кропал свой диссер, никому не нужный — и вдруг тебя — хлоп! За шкирку, и — пожалуйте бриться!.. Чего-то ты, парень, недоговариваешь! Или сам не знаешь. Это тоже возмож- но... Всё возможно вокруг этого титанита-второго... Так, давай-ка займёмся делом, — почти сухо повернул Плахов. — А то в полдвенадцатого обед. Ты с технологией титани- та-два знаком? Нет, о титаните-втором Лопухин понятия не имел. При- шлось слушать плаховскую лекцию. Лопухин узнал следу- ющее: — титанит-два — порошкообразное вещество, получае- мое как один из продуктов основного производства “Тита- на” (“Титан” добывает руду некоего очень ценного металла и выделывает из неё соответствующий концентрат). Этот порошок, неким образом участвующий в производствен- ном процессе плавки, позволяет повысить точность литья на два-три порядка. В связи с титанитом-два поговаривали о прорыве к качественно новой технологии сверхточного литья; — только из руды, добываемой в рудниках Рудельсбурга, получался титанит-два с требуемыми для этого свойствами. Какой-то Т-2 делают в Забайкалье, какой-то — на Украине, какой-то — в Нигерии и в Южной Африке, и ещё в Амери- ке на привозной руде. Но везде титанит чистотой не выше восьмёрки после запятой. Только рудельсбургский титанит — тот, который нужен, две девятки после запятой! И поку- пают его у нас западные немцы; “Западные немцы?!” — почему-то удивился Лопухин. — да, и делают пять девяток после запятой! Чистота не- обыкновенная! Ни из какого другого титанита такой чисто- ты не получается, только из рудельсбургского; — “Титан” отправляет в ФРГ, в Эрланген — городок недалеко от Нюрнберга — небольшие контейнеры с этим славным порошочком: за каждый такой контейнерочек нем- цы нам отваливают под полмиллиона долларов; сечёшь? “Секу. Подумаешь, бином Ньютона...” — И задачей твоей, Лопухин, отныне будет: там, в Эр- лангене, на одном из заводов “Сименс”, присутствовать при его приёмочно-сдаточных испытаниях. Процедура этих испытаний отлажена до мельчайших деталей, ника- кой отсебятины и уж тем более поблажек немцам — ни- ни! Оттуда ты должен вернуться с подписанными по всей форме и снабжёнными всеми немецкими печатями акта- ми приёмки-сдачи и платёжными документами. Образцы всей документации — в сейфе, каковой я сейчас и откры- ваю... Плахов вызвал Алексашина. Тот вкатился в кабинет ко- лобком. — Ключ от сейфа и печать передаю. Зови Будку. Будкой Плахов называл начальника Первого отдела Гендирекции Будкова, хилого обличья блондина с невы- разительным лицом: носик пряменький, глазки блеклые, рот ниточкой... Будка явился в толстом шерстяном, несмо- тря на лето, костюме светло-коричневого цвета, сидящем на нём коробом. Под мышкой он принёс чёрную дерман- тиновую папку, снабжённую хлястиком с замком. Плахов что-то балагурно-весёлое сказал ему по-немецки, но Будка балагурства не принял, даже бровью тонкой не шевельнул, даже глазами не отреагировал никак, а молча разложил на столе амбарную книгу, где Плахов расписался — “ключ сдал”, а Лопухин — “ключ получил” (да ещё подмахнул “Памятку о порядке хранения и пользования документами в Сейфе №3”). 105104 тень титана / — Евгений Васильевич, откройте сейф, пожалуйста, — официальной интонацией приказал Будков. Голос у него был высокий и тонкий, как у мальчика. Плахов открыл. Будков долго смотрел внутрь, на явив- шиеся его взору многочисленные нумерованные скорос- шиватели, выстроившиеся на поместительных полках сейфа, как солдаты на плацу по команде “смирно”. Его молчание и ящероподобная неподвижность давили даже весёлого Плахова, который вдруг опустил смиренно глаза и даже носом шмыгал... Будка внезапно шевельнулся, и его рука точным молниеносным движением выхватила из общего ряда несколько скоросшивателей и переправила их на стол. — Сергей Николаевич, — тем же официальным фальце- том сказал он, — за всё время работы у Василия Евгеньича не было ни одного нарушения порядка работы с докумен- тами в сейфе №3. Надеюсь, у вас будет так же. Проверка вашего сейфа проводится ежеквартально согласно приказу Генерального директора. Документы, хранящиеся в сейфе №3, выносу из этого помещения не подлежат... — Он ли- стал бумаги в извлечённых скоросшивателях. —...и копи- рованию тоже не подлежат. Рабочие выписки можете про- изводить только в спецтетради, которую получите у нас под расписку. Покидая кабинет, документы убираются в сейф и запираются. Ключ от сейфа следует хранить... Лопухина уколол стальной взгляд. —...строже, чем партийный билет. Вы не ослышались. Он захлопнул скоросшиватели и вернул их на место. — Вот список документов, хранящихся в вашем сейфе. Я удостоверяю их полноту и сохранность. Будете проверять? — Господь с вами, я вам верю, — Лопухин нервно под- дёрнул плечами. — Тогда распишитесь вот тут, — невозмутимо продол- жил Будка. — О пропаже любого документа вы обязаны нам сообщить немедленно. Самостоятельные поиски за- прещаются. И — ещё. Ни один документ из вашего сейфа не должен быть показан ни при каких обстоятельствах ни- кому из немецких друзей. — “Друзья” — это наши гэдээровские коллеги, — пояс- нил Плахов. — И Бригитте?.. — Ни-ко-му! Бригитте менее всех. Она в ваш отдел на- значена немецкими кадровиками, не нами. Мы не исключа- ем, что она работает на штази. Из совсотрудников — только согласно списку. Приклеен внутри, на дверце... И практи- ческий вам совет, как человеку, никогда не работавшему на режимных предприятиях: когда вы куда-нибудь кладёте ключ — фиксируйте это вашим вниманием, памятью. Мы вам будет вообще-то помогать... Желаю вам успехов и по- здравляю вас с вступлением в должность. Будка перехватил хлястиком свою папочку, которая по- глотила расписки Лопухина, и направился к двери. — Виталик, сегодня в айнрихтунге в пять! — крикнул ему вслед вновь повеселевший Плахов. — Вася, об чём речь!.. — Робот-режимщик исчез, черты узкого застёгнутого лица Будки помягчели, расплылись, и выявился вдруг нормальный человек, мужик совсем моло- дой, чуть постарше, может быть, Лопухина... а может быть, и помоложе. Глаза у Будки смотрели как-то странно, пе- чально... Он свой потерявший сталь взгляд адресовал Ло- пухину. — Полдвенадцатого уже, обедать пора, Сергей Никола- ич. — Успеем, пообедаем, — сказал Плахов. — Через полча- са толпа напитается, тогда и мы пойдём... А сейчас прогуля- емся по окрестностям. С шумной улицы, на которой располагалась гендирек- ция “Титана”, Плахов свернул в первый же переулочек, и сразу закончился асфальт, и они оказались на травяни- стой тропке между жердяными заборчиками, как в дерев- не. Дома за заборчиками стояли основательные, каждый имел свою каменную физиономию, некоторые дома носи- ли имена: Linda, Maria, Gottlieb, Andrea — высеченные по камню над входными дверями. Аккуратно подстриженные газоны, цветы... Чужая жизнь! Лопухин с любопытством озирался. Проулочек неожиданно вывел в поле, в пологие 107106 тень титана / изумрудные луга, где вдалеке, за проволочными ограж- дениями, живописно паслись под солнцем коровы. А ещё дальше плыли безучастно и царственно-сонно тёмные си- не-лиловые горы. Германия, Тюрингия... Плахов вышагивал неторопливо и молчал. Они вышли к лугам и сели на нагретой солнцем скамеечке под забором. Он написал Лопухину номер своего московского телефона и записал лопухинский... У Лопухина возникло впечатление, что Плахов хотел что-то сказать и не решался. Лишь под конец прогулки, когда они уже направились назад, Плахов вдруг, вне всякой связи с прежде говоренным, сказал: — Продавать титанит-второй ты будешь ездить в Нюр- нберг и Эрланген. Очень интересна схема нашей торговли. Следи за моей мыслью: валюту, которую мы получаем от немцев западных за наш Тэ два, мы переправляем в Швей- царию, напрямую из Эрлангена, минуя бухгалтерию “Тита- на”. Ты сам это увидишь из банковских платёжек. Так что “Титану” из этих денег не перепадает ни пфеннига, хотя товар-то, Тэ два, его! Взамен этого мы, т.е. Советский Союз, шлём “Титану” в размере этой валюты антрацит, нефть, лес — по нашим внутренним сэвовским ценам; а они раз в пять ниже мировых. “Титану” такое громадное количество угля и леса не нужно, и излишки “Титан” продаёт республике, то есть Гэдээр. Часть леса даже в ФРГ! По мировым ценам, естественно. То есть на нас, на СССР, восточные немцы на- живаются капитально! И есть межправительственный дого- вор между СССР и ГДР, что деньги, вырученные от реали- зации этих излишков, все инвестируются в пассивную часть основных фондов “Титана”. Пассивная часть — это здания, коттеджи, дома отдыха, санатории и прочая недвижимость. То есть когда мы всю руду здесь выкопаем и отсюда уйдём, здесь останутся немцам дома, дороги, склады и прочая ин- фраструктура, построенная на наши денежки, от продажи нашего кровного русского уголька, нефти, леса... А в Швей- царию течёт валюта. Вот так, сынок. И зачем это делается, ведомо лишь таким, как твой Са-ев... У меня есть данные из моих независимых от “Титана” источников (я до “Титана” доцентировал в Физтехе), что Тэ-второй — очень хороший катализатор при каких-то весьма интересных ядерных... реакциях, что ли. Словом, тут химия какая-то особенная. Литьё литьём, но и высочайшая политика присутствует... Кажется, кое-какие ядерные материальчики от немцев за- падных по частным каналам после очистки Тэ-второго в Ирак попадают... Чуешь, куда ты вляпался? У гэдээровцев и у нас такой технологии очистки нет, а у фээргэшников есть... Не настучишь, Серёжа? Ладно-ладно, верю, иначе б не говорил на эту тему. Вообще-то, вот что я, старый тита- новский волк, тебе рекомендую: учи язык и смотри по теле- визору Запад. Учи язык! Не трать драгоценное время моло- дости на бильярд и на художественную самодеятельность. Руководство совколонии знаешь как печётся о свободном времяпрепровождении совсотрудников?! И в хоре будут тебя и жену твою заставлять петь, и в самодеятельности, в идиотских пьесах играть, и айнрихтунг наш с водкой и пи- вом всегда пожалуйста, и шахматы, и биллиард, и волейбол, и чёрт с кочергой — лишь бы ты всегда был на людях, на виду у режима... Я после обеда вот что сделаю: пока все на работе, а я уж вольная птица, приволоку я тебе свою антен- ну, а? Я тут соорудил себе... дипольную, по всем правилам... Жена-то дома? Я прилажу тебе, чтоб вы Запад смотрели — и АРД, и ЦДФ. Это — вроде как у нас первая и вторая про- грамма. Отсюда до Баварии по прямой — тринадцать ки- лометров, видимость отличная... Да, поездишь ты, Серёга, в Нюрнберг, в Эрланген... Красивейшие города!.. Европа, едрён’ть, самое сердце... И Балес, наш западный партнёр, мужик неплохой, только надо к нему подходец найти... Ну, вот, вроде я тебе всё передал, приказ Генерального выпол- нил... Приходи после работы сегодня в айнрихтунг. ”Айн- рихтунг” означает “заведение”. Хельмут, кантинщик наш в посёлке, так уважительно свою забегаловку называет. Про- водишь меня, выпьем на дорожку. Ох-х, хорошо! Я уже — пенсионер. Приеду в Москву, оформлю пенсию, на опера- цию лягу: у меня и грыжа, и киста на почке... Да, сокрушённо думал Лопухин, сидя в одиночестве по- сле обеда в своём кабинете, в интересную историю вляпал- ся я с помощью герра Са-ева... 109108 тень титана / Титанит-второй... Контейнерами... каждый в полмиллиона долларов... На счета в Швейцарии... По дешёвке взамен нашего антрацита и родимого рус- ского леса... Ядерные материалы... ой-ё-ёй!.. М-м-м-да... В дверях кабинета возник Алексашин. — Вам кофе или чаю, Сергей Николаевич? Тихая жизнь в сказочно малолюдном, игрушечно-кра- сивом Рудельсбурге, с её отлаженым, немыслимо комфорт- ным бытом, позволяла Татьяне Егоровне много быть нае- дине с собою. — На первых порах уединение обратилось в муку. Призрак тинноглазого астматика преследовал. Особенно мучительны были утра. Лопухин уходил из дому чуть свет: его рабочий день на- чинался по-европейски рано — в шесть часов. Без четверти шесть за ним приезжала служебная чёрная “волга”. Лопу- хин быстро привык к этому: уже спустя пару дней после их водворения в Рудельсбург приезд “волги” заставал его в прихожей одевающим башмаки. Татьяна Егоровна вы- ходила к нему в халате — роскошном махровом халате, до пола, с чуть ли не двойным запáхом: по коричневому полю разлапистые зелёные и золотистые листья величиной с ла- донь — красота насказанная, в Москве такого халата ни в жизнь не достать. (Это было их первое приобретение auf deutschem Boden, на немецкой земле; после первого рабо- чего дня, после прощания с Плаховым, прошлись по глав- ной улице Рудельсбурга и зашли в универмаг Titanhandel, “Титанторг” по-нашему, и полчаса, остававшиеся до закры- тия, бродили как зачарованные по его этажам, среди не- виданного количества добротных и красивых вещей, и не верилось, что может быть в их жизни такое приятное изо- билие, и, растерявшись, купили, в конце концов, не так уж и нужное, почти случайное: вот этот халат). — Татьяна Его- ровна выходила к мужу в этом халате, и Лопухин, уже на пороге, целовал её в щёку: новая привычка, которой у них раньше и в заводе не было — в расхлябистой Москве они разбегались на свои работы беспорядочно, в разные часы, как Бог на душу положит, а здесь это прощание в прихо- жей по расписанию отдавало Европой, как в заграничных фильмах. Она затворяла за мужем дверь и сонно влеклась на кухню ставить себе кофий, и тинноглазый плёлся сле- дом, пялился на неё — как тогда, в том коридоре, где он за- ставил её раздеться догола и делать мерзкое, невозможное...................................... “Я помогу вашему мужу, защитит он диссертацию, и в партию его примут, и поедет он работать за границу, в Гер- манию, на деньги, которые даже не все послы имеют. Но и вы мне ни в чём не откажете, ни в чём, да, моя сладкая?”................................... С кофием она присаживалась к окну и пила его долго и медленно. В открытое окно Тюрингия дышала ей в лицо утренним холодом со своих сумрачных лесистых гор, ко- торые тёмной волнистой линией окаймляли город. Воздух в Рудельсбурге пах корицей. Иногда шёл дождь... Брызги задевали её лоб и щёки и покрывали подоконник. Татьяне Егоровне нравились эти дождливые утра, тихий шелест не- бесной влаги, её хлад, её аромат... После кофе она возвра- щалась в спальню; тинноглазый был уже там, он полулежал на их постели, на половине мужа, и смотрел на неё, и тянул руки к её коленям. Она старалась быстрее юркнуть в по- стель и закрыться одеялом. Видения отпускали, когда начинался день. Татьяна Егоровна вставала, одевалась, брала плетёную корзину, которой, по подсказке соседок, обзавелась в пер- вые же дни, и спускалась вниз, в “лебенсмиттель”, как здесь назывался продуктовый магазин, в котором было битком набито всякой продуктовой всячины. С восьми до девяти утра лавка обслуживала только советских жён из “Титана”, немцев туда в это время не пускали, и все цены были сни- жены на тридцать процентов; в девять лавка становилась обычной гэдээровской “лебенсмиттель”, открытой для до- 111110 тень титана / ступа всем остальным гражданам города и республики, и цены становились как всюду в государстве. С восьми до девяти утра в магазине кипел вульгарный шум. Он коробил. Татьяна Егоровна никак не могла при- выкнуть к созерцанию деловитого вдохновения на утрен- них лицах своих соотечественниц. Они шныряли вдоль застеклённых, сияющих чистотою мясных прилавков и полок с сырами и молоком с серьёзностью храмового ри- туала. Татьяне Егоровне казалось, что жёны как вбегают в магазинчик в восемь, так и толкутся здесь до девяти. “А как же! Надо же выбрать!” воскликнула соседка по лест- ничной клетке Рая Ляпунова. Эта Рая пришла в ужас, когда увидела, что Татьяна Егоровна купила полкило те- лячьей вырезки. — Вы что, рехнулись, Таня?! Это же восемь марок кило- грамм! — А что же делать? — Да вот посмотрите: бараньи рёбрышки! Марка десять всего! — А что в них есть-то? С них же мясо срезано. — Так я своему отвариваю их с рисом; пахнет мясом, и бу- дет с него: пусть ест! А на выходные вот сосиски-боквурсты по две марки тридцать беру. Знаете, как радуется! Татьяне Егоровне делалось стыдно, она норовила как-нибудь ненароком отойти... И вскоре, как только она чуть-чуть освоилась с языком, она передвинула свои визи- ты в лебенсмиттель на после девяти, в тишину, без сооте- чественниц. Бог с ними, с тридцатью процентами скидки. Отнеся продукты домой, Татьяна Егоровна уходила в город. Посёлок советских специалистов “Титана” (“советская колония”) состоял из нескольких трёхэтажных особняков и одного длинного многоквартирного дома. В особняках (как правило, в каждом — по шесть квартир) жило начальство — сотрудники гендирекции и директора шахт и заводов; в длинном “общем” доме — инженеры с этих шахт и заводов; иерархия, таким образом, соблюдалась вполне в советской традиции: порядок есть порядок. Колония располагалась на окраине города, в аристокра- тическом его районе, на господствующей над городом воз- вышенности с древним романтическим названием Гальген- берг, т.е. Гора Виселицы. Кого и почему здесь вешали, уже позабылось... С горы вниз, в город, вела уступистыми тер- расами аллея, обсаженная старыми, в полобхвата, буками. Каменные ступени просторной и всегда пустой аллеи живо- писно покрывались мхом. От террас её в обе стороны отбе- гали по склонам Гальгенберга узкие улочки, заставленные виллами. По утрам ухоженые старушки из испокон веку живших здесь состоятельных семейств гуляли по улочкам с породистыми воспитанными собаками. По аллее Татьяна Егоровна спускалась в город. За пару недель она исходила его вдоль и поперёк. К нерусскому об- лику его она вскоре привыкла, а малолюдность его старых квартальчиков ласкала душу. Лопухин объяснил ей, как надо читать по-немецки; в свои походы она не ленилась брать словарь и без стеснения прямо на тротуарах листала его, переводя вывески магази- нов и вообще все надписи. В первые дни эти прогулки представлялись делом, ис- полненным смысла. Она подробно осмотрела ратушу XII века на Маркт-платц, пила кофе в Ratskeller’е (в уютном по- гребке под ратушей), в краеведческом музее служительни- цы уже здоровались с нею, потому что на выставку женской одежды и белья VIII — XIX веков она заглядывала еже- дневно... Вскоре всё это, конечно, наскучило, но что было делать? Мне нужно дело, мрачно думала Татьяна Егоровна. В час дня все магазины закрывались на перерыв, и го- родок пустел. Звуки шагов Татьяны Егоровны громко раз- носились над булыжными мо-стовыми... Она по буковой аллее возвращалась на Гальгенберг. Первое время радовало делание обеда — при этаком-то разнообразии отличных продуктов, отборных специй! Ва- рила супы из черепахи, из бычьих хвостов. Вскоре, однако, и эта экзотика приелась, тем более что Лопухин ответство- вал на неё вяло, ложкою едва двигал. Что-то надо делать, думала она неотступно. 113112 тень титана / Как-то утром зазвонил телефон. — Татьяна Егоровна? Наконец-то! Здравствуйте. Гово- рит Довнар-Певнева. — Здравствуйте. Слушаю вас. — Что-то вы нас игнорируете, Татьяна Егоровна... — Простите, Бога ради... кого это “вас”? — Ну во-о-от! Я секретарь женской партийной органи- зации “Титана”. — О, господи... — Вы так вздохнули тяжело!... Вы ведь член партии? — Да, разумеется. — Вот это мне нравится! “Разумеется”! — На том конце провода засмеялись. — Пора включаться в жизнь коллек- тива, Татьяна Егоровна!.. В общем, сегодня в десять трид- цать я жду вас у себя. Мы с вами сообща подберём вам нагрузку. Вы знаете, где наш партком? — Понятия не имею. — Аб-ясь-няю!! Оказывается, Татьяна Егоровна не подозревала об ис- тинных размерах совколонии на Гальгенберге. Центр об- щественной жизни колонии находился по другую сторону шоссе, по соседству с кладбищем и с часовней. Это был ого- роженный каменным забором с проходной и скучающим возле неё дежурным полицейским целый городок, бывшие казармы рудельсбургского гарнизона: добротнейшие одно- и двухэтажные здания начала века из красного кирпича с роскошными белыми рамами стрельчатых окон; весь двор — булыжный, вылизанный до блеска, просторный — на- стоящий плац для парадов. У подъезда самого большого дворца имперского обличья на кумаче красовался во весь рост Ленин; и рядом — лозунг: РЕШЕНИЯ ПАРТИИ — В ЖИЗНЬ! Внутри дворца пахло дезинсекталем; на втором этаже Татьяна Егоровна отыскала дверь, пухло обитую кожей, с надписью ПАРТКОМ. Оттуда неслась пересыпчатая дробь пишущей машинки. Татьяна Егоровна помедлила, оглянулась, словно ожидая спасения от надвигающегося на неё... Но спасения не могло придти: стены коридора были плотно увешаны солидными плакатами с цифирями и диаграммами; что-то было убористо написано на стенде под заглавием В ПОМОЩЬ АГИТАТОРУ. Снизу, с перво- го этажа, донеслись звуки баяна, и взметнулось женское хоровое пение. Ридна маты моя, Ты ночей не доспала И водыла менэ-э-э У поля-а-а кра-а-ай села-а-а. И в дорогу далэ-э-эку-у-у... Татьяна Егоровна открыла дверь — не без сокрушения в душе... Она очутилась в знакомом интерьере парткомов- ской приёмной: отрешённо смотрел на неё, не видя её и не интересуясь ею, Ленин с андреевского портрета (от его обращённого внутрь себя взгляда Татьяне Егоровне всег- да делалось не по себе: его надмирная отрешённость отда- вала беспощадностью). С другой стены Брежнев, держав- но приосанясь в маршальском мундире, позволял на себя любоваться. За чистеньким столиком деловито печатала на новенькой “эрике” девица типично парткомовского обли- чья: в меру намакияженное личико, одновременно строгое и дежурно-приветливое; тщательная укладочка; спокой- ный взгляд серых глаз... Оторвавшись от машинки, девица очень вежливо поздоровалась первой и проговорила с от- работанно лучезарной улыбкой: — Екатерина Ивановна ждёт вас, проходите... Татьяна Егоровна, войдя в кабинет, увидела в центре комнаты неожиданно маленький, похоже, что из детско- го гарнитура, письменный столик, а вот сидевшая за ним дама в синей нейлоновой блузке с короткими рукавами и с огромным белым бантом на груди, напротив, была очень внушительной комплекции. Даме было лет тридцать, на живом, ярко веснушчатом лице посверкивали очки в по- золоченной оправе. Она писала что-то шариковой ручкой очень быстро и убористо в ученической тетради в клетку. При появлении Татьяны Егоровны она встрепенулась, 115114 тень титана / подняла голову и улыбнулась — столь же лучезарно. Таких улыбок Татьяна Егоровна нагляделась в московских каби- нетах партначальников — пошла вдруг у начальства с из- вестного времени мода улыбаться на американский манер: мол, улыбаясь, легче с человеком контакт найти. — Татьяна Егоровна? Наконец-то! А то мы вас всё ждём-пождём, а вы... Татьяна Егоровна поздоровалась и села на указанный ей стул. Она улыбнулась даме той же улыбкой — которая выработалась у неё за годы работы в газете. Дама пусти- лась с места в карьер: большой, т.е. титановский, партком высказал ей, Довнар-Певневой, недоумение: почему та- кой грамотный и высококвалифицированный в идеоло- гической работе член партии, как Лопухина, в стороне от партийной жизни? Это, конечно, не приказ, но вы пони- маете, Татьяна Егоровна, пела Довнар-Певнева, если бы у вас были какие-то домашние проблемы, скажем, детки маленькие, тогда бы, глядишь, мы вас не беспокоили, а так... — Одним словом, Татьяна Егоровна, есть мнение: ввести вас в воспитательно-идеологический сектор. — И кого же воспитывать? — Как кого? Нас, женщин... Во-первых, неработающие жёны совспециалистов. Сто восемьдесят семь человек. Во-вторых, незамужние, работающие здесь по контрактам. Восемнадцать. — Довнар-Певнева начала загибать паль- цы. — Терапевт, медсестра, гинеколог, медсестра, дантист, медсестра... уже шесть. Восемь бухгалтерш... и четыре се- кретарши... — А учительницы? — Нет, они не титановские. Школа тут гарнизонная, от вояк. Наших детишек они учат по договорённости. Ког- да-то, ещё до меня, школа была здесь наша, и педколлек- тив, говорят, был первоклассный, набирали в Москве учи- телей лучших из лучших, по конкурсу. Потом прикрыли: детей стало мало. А гарнизонных вы знаете как набирают учителей? Все из периферии, по блату... Там учительниц половина шлюхи. — Лицо Довнар-Певневой сделалось брезгливым. Она доверительно прошептала: — Даст заву гороно... не взятку я имею в виду, а... ну, понятно! И тот её — в военкомат! Я уж свою дочку отдала в эту школу, а у самой сердце болит: кому доверила ребёнка!.. Но это до четвёртого класса. Закончит — и всё, уедем мы отсюда. Зазвонил телефон. — Извините. Алло! Да, конешно!.. — Прикрыв трубку ладонью, она скороговоркой сообщила, сделав большие глаза: ”Это Карташевич!” — Да-да! Здрассте, Прокофий Анисимыч! Да, мы как раз с ней сейчас разговариваем. Да, пожалуйста... Она протянула трубку Татьяне Егоровне. — С вами хочет... Татьяна Егоровна взяла трубку и, в свою очередь, при- крыла её ладонью. — Кто это такой? — Тю, Татьяна Егоровна!.. Это же на-чаль-ник ре-жи-ма! Прокофий Анисимович... Да говорите же вы! — Слушаю вас, — сказала Татьяна Егоровна в трубку. На другом конце провода сокрушённо вздохнули. — Ну что, Татьяна Егоровна? Здоровеньки булы? — Здоровеньки булы... Довнар-Певнева глаза завела поражённо. — Долгонько же вы шли в партком... — А я вообще не собиралась сюда идти. Как говорится, ни ухом, ни святым духом... Если б вот Екатерина Иванов- на меня не попросила зайти... — Гм... Я бы употребил бы глагол “вызвала”, а не “по- просила зайти”... У нас тут, знаете ли, дисциплина, как при Лаврентий Палыче... Да-а-а... вот так отношение члена партии к партийным обязанностям!.. — В моей учётной карточке, Прокофий Анисимович, только благодарности, среди них — две от МГК КПСС и одна от партийной организации Союза журналистов СССР. Так что не нужно намекать мне на то, что у меня неверное отношение к моим партийным обязанностям. Довнар-Певнева шопотом воскликнула с искренним страхом: “Как вы с ним разговариваете?!” 117116 тень титана / — Прокофий Анисимович, тут Екатерина Ивановна ука- зывает мне, что я с вами неподобающим тоном говорю. Я что-то не так сказала? В трубке помолчали... — Как вы устроились, Татьяна Егоровна? Как квартира? Жалобы есть? Вы не стесняйтесь, если что... — Спасибо. Всё в полном ажуре. — Ага... Тогда к делу. Женский партком вас определяет в политсектор, вы же у нас профессионал в идеологической ра- боте... По линии большого парткома к вам в этой связи будет следующее поручение. Это партийное задание. Подготовьте нам доклад, минут на сорок-сорок пять, на тему о Вьетнаме. Этот доклад вы сделаете на сентябрьском партактиве в Бер- лине. Все совспециалисты, работающие в ГДР, резолюцию примут против войны во Вьетнаме... Но только шоб доклад интересный был, живой! История шоб была... Кто там такие всякие Тхиеу, Нгуен Као Ки, Фам Ван Донги эти чёртовы... кто их разберёт, этих американских прихвостней... — Фам Ван Донг — это как раз руководитель Северного Вьетнама... — Да вы шо?!. Вот видите, даже я их путаю... У нас ведь представление о Вьетнаме какое? Бежит тем в джунглях вьетнамец босой, смотрит — червяк ползёт. Он его паль- цами ноги — хвать! и в рот. Хруп-хруп — и дальше побёг... — Ну... у меня о Вьетнаме несколько иное представление! — Да я ведь метафорически! А вы — профессионал! иде- олог! Вы ж владеете материалом! Вам и карты в руки... Ну, договорились? Готовьтесь. По всем вопросам, если что, об- ращайтесь ко мне напрямую. Я обо всём распоряжусь... И не пропадайте. А то я уж Сергей Николаича нацелился вызы- вать на ковёр: почему он вас от коллектива прячет? Активно включайтесь в нашу жизнь! Повторяю, по любому вопросу звоните мне напрямую. Это я только вам такую льготу даю, а даю я её далеко не каждому. Цените! Вам исключение. — А чем обязана? — Ну, не каждый же день к нам приезжает высококвали- фицированный журналист, спецкор центральной газеты... имеющий столько благодарностей от партии!.. Мы обязаны сделать всё, чтобы вы здесь не потеряли квалификации, а наоборот, обогатили и разнообразили свой опыт в журна- листике и в партийной работе. — Растрогана отношением и восхищена отточенностью формулировок, Прокофий Анисимович. — А вы как думали? Мы здесь не лыком шиты. С Довнар-Певневой потрепались ещё, но уже по-женски. Она рассказала Татьяне Егоровне, что такое распродажа, где в городских закутках есть приличные магазинчики. — Когда Татьяна Егоровна вышла из клуба, опять моросил мелкий дождь. Тускло блестел серый булыжный плац. Из раскры- тых окон большого зала бывших кайзеровских казарм нес- лось (там репетировал женский хор самодеятельности): И на тим рушнычко-о-ови-и-и Оживе всё знаёмо до бо-о-олю... “Да уж: точней не скажешь.” Постепенно тинноглазый призрак пригас, перестал по- являться по утрам; этим счастливым обстоятельством Та- тьяна Егоровна была обязана вьетнамскому докладу. За шелестом газетных страниц, за выписыванием, за перели- стыванием энциклопедии она испытала забытое было удо- вольствие письменной работы. Вместо сделавшихся ни уму ни сердцу блужданий по городу появилось дело, пусть даже такое дурацкое, как составление дежурной говорильни на партхозактиве. Теперь по утрам после ухода Лопухина она не пила кофе у раскрытого окна, а ложилась в постель и спала крепко, надёжно — до полдевятого, до де- вяти... Однажды вдруг проснулась резко, как будто свет включи- ли в тёмной комнате. Что-то такое сидело в голове, какая-то заноза в мыслях о чём-то очень важном! Никак не могла со- образить: что именно?! Заноза мучала, мучала... Проскочила 119118 тень титана / вдруг ясная мысль: надо писать. Удивилась: как такое сразу в голову не пришло! Ещё в Москве ведь думалось!.. Выскочила из постели бодрая, тело и душа требовали действия, движения. И утро выпало погожим: небеса лили в раскрытую балконную дверь безупречную, роскошную августовскую лазурь. С балкона виднелась чистая линия си- них гор Тюрингии. Ликовала: — Tadellos! Tadellos! (Чудесно! Чудесно!) Одевалась с нетерпением, не в силах совладать с бьющей через край деловитостью. Пританцовывая, сварила кофе, со свирепой торопливостью поглотила какой-то бутерброд — и бросилась к столу. И — опомнилась: Бог мой, а чем же писать?! не шариком же! Это же не вьетнамский доклад! Да и не на чем — бумаги настоящей нет! Раздосадованная нелепой помехой, бросилась едва ли не бегом в город. В центральном универмаге “Конзумент” на Маркт-платц погрузилась в отдел письменных принадлеж- ностей. Две пачки бумаги, именно такой, к какой издавна привыкла, нашла и купила сразу; а с ручкой вышло хуже: какими-то странными, уродскими ручками, оказывается, пи- сали гэдээровские немцы — внешне и ничего вроде, а по- пробуешь — гладкого пера не отыщешь; руки крюки у нем- цев, что ли? Тоже мне, Германия! «Не та, не та Германия, в этом дело...» Продавщица сжалилась, сказала: на третьем этаже продаются китайские авторучки. — Данке филь! Взлетела на третий этаж, мимо вожделенных, невидан- ных в Москве гор ковров и тюля, мимо стиральных и швей- ных машин, мимо многометровых стеллажей с прекрасной обувью — ага, вот оно: Waren aus freundlichen Länder, “то- вары из дружественных стран”. В Москве китайские авто- ручки, как поссорились с Китаем, напрочь исчезли из про- дажи, а тут — битте зер! Тридцать три марки — дорогова- то, конечно, это тебе не шесть рублей, как в Москве, да и местные авторучки всего-то пять марчей стоят. Но — надо! Пристроилась к очереди в кассу. Откуда ни возьмись, вез- десущая, вдохновенная Райка Ляпуниха, бурно дышащая: — Что здесь дают, Тань?.. Да ты что, спятила?! Слушай, на втором этаже такое бельё завезли! западногерманское! эксквизитовское! Дай сто пятьдесят марок до получки! Татьяна Егоровна заглянула в кошелёк. — Рай, ей-Богу, нету. Мне тогда на ручки не хватит, мне две штуки надо... Обиделась Райка, мотнула модным “конским хвости- ком” и сгинула середь полок с барахлом... Набежало было тёмное облачко, но Татьяна Егоровна его решительно отогнала. Не забыть внизу чернил купить! Наконец — скупилась: бумага, тетрадки, чернила, ручки две китайские (чтоб, если во время работы чернила исся- кнут, не прерываться на набирание, а взять вторую), каран- даши цветные для правки, ластик (в общем-то, ненужный, но как-то под руку попался), папку с зажимом (для готовой якобы рукописи, но тоже, конечно, ненужную), несколько простых карандашей (для чего?! сроду карандашами не правила!!), бархотку для чистки пера (от века не пользова- лась, а тут — показалась необходимой), дырокол (вовсе уж непонятно, на что!). Все деньги, бывшие в кошельке, вы- гребла — сто с лишним марок... В сердце приятно ворохнулось: не беда — дома ещё полторы тыщи в серванте лежат, от подъёмных остались, трать не хочу, да и до получки Серёжи — всего неделя, а оклад у него, Чувалдин говорил, две тысячи двести марчей в месяц. Это после мэнээсовских-то ста двадцати рублей!.. Всё-таки приятно, конечно. Да ещё в Союзе просто так ему на книжку капает двести сорок рублей в месяц. Про- сто купание в деньгах!.. И сразу же тинноглазый на свет вылез. Ах ты, дьявол с холёным мурлом! Гады. Кормушку себе устроили, торгуют местами у корыт. И Марксина тоже, подружка школьных лет суровых... Ведь знала, поди, что из их лап нет отступа. Шептала: «Порядочный дядька, поря- дочный...» Вот тебе и порядочный... Сам, гад, не преминул попользоваться... Татьяна Егоровна медленно шла к выходу с оттягиваю- щей руку авоськой сквозь магазинную толчею. Былой гнев 121120 тень титана / уже не жёг душу, после чего в душе делалось как в испепе- лённой пустыне. Ко всему привыкает человек, так и Гера- сим привык к новой жизни, написал как-то Иван Сергее- вич. Гениальное наблюдение!.. И я — привыкаю вот, привыкла уже. Это — навсегда со мной, ну и что: вешаться? топиться? вены резать? Не дождётесь. Работать надо. Тогда жизнь имеет смысл. Свежая мысль... Татьяна Егоровна вышла из универмага на улицу, за- нятая этими мыслями, и здесь с нею случилось пустяковое приключение, которое имело непредвиденное продолже- ние. По выходе из приятной универмаговой притемнённо- сти на яркое солнце она, на миг ослеплённая, ненароком столкнулась с каким-то старикашкой, чистеньким благооб- разненьким немецким пенсионерчиком, который пристра- ивал свой велосипедик на велосипедную стоянку перед входом. Машинально она извинилась по-русски и заспе- шила дальше, но старикашка схватил её за локоть!.. Она оглянулась — и обомлела: он опустился пред нею на одно колено и, что-то почтительно лопоча (в лопотании этом она уловила словечко Schönheit — красота), серьёзно, без ёр- ничества, поцеловал её руку! Она пролепетала потерянно и, надо сказать, не без испуга: “данке, данке”. Вокруг со- брались немцы, немки со своими соломенными корзинами, взирали на эту сцену изумлённо и весело... — Тю-у-у! Чегой-то он хулиганит! — Это вездесущая Райка Ляпунова налетела, откуда ни возьмись, с двумя до верху набитыми авоськами. — Понятия не имею, — с досадой ответила Татьяна Его- ровна, вырывая от старикашки руку. Но послала таки ему на прощанье благодарственную улыбку. Райка озадаченно скривила рот... и зачастила деловито (но старикашку проводила внимательным взглядом): — К Корну не двинем? Вчера Жанка Кузина такую шот- ландку у него отхватила! — У тебя ж денег нет! — А у тебя? — У меня пусто. Я домой. — Ну, гляди... А я пробегусь, разведаю. Когда женщине высказывают восхищение, да ещё столь непосредственным образом, её это всегда приятно заденет; поэтому у Татьяны Егоровны от этой неказистой уличной сценки осталось приятное облачко хорошего настроения. По террасам буковой аллеи она взбежала на Гальгенберг почти без одышки. Тянуло работать, — за стол, за бумагу. Дома, стоило сесть к столу, тело само сделало привычные движения: поставило под собою удобно галина Елютина - вязаный жакет, шапочка и сарафан стул, разложило бу- магу, ручку в пальцах повертело по руке, дабы найти самое мягкое положение пера. Татьяна Егоровна накачала чернил в обе ручки, попробовала писать — так и эдак, с нажимом и без, нашла подходящий наклон. Писала не “проба пера”, а с детства неизвестно с какого события взявшееся и при- вычное “монастыри—монастыри—монастыри”. И от пробы пера сразу перешла к писанию, и, почему-то опрокидывая все прежние идеи о завязке, возникло: утро, только что рас- свело, за лесом поднималось солнце; зеркально-дымчатое Бородаевское озеро под розовато-седыми стенами Ферапон- това монастыря; в рассветной тишине гулкие голоса и та- рахтящий рёв автокрана: из озера извлекается утонувший здесь накануне трактор. Поодаль, на полоске золотистого песка, мокрого и тёмного от росы, лежит вытащенный уже из воды труп — утопленник, пьяница-тракторист... С дороги к озеру бежит ломающая руки и голосящая женщина, здесь же вертятся ребятишки деревенские... Подъезжает мили- цейский “бобик” и белая “волга” в дополнение к другим стоящим здесь милицейским машинам. Из ”волги” выходит сановитое пузатое существо в белом парусиновом мятом ко- стюме и в соломенной шляпе, в сопровождении свиты... 123122 тень титана / Писалось жадно — накатисто. Очнулась, оглянулась на часы — полутора часов как ни бывало. Солнце уже пере- бралось на другую сторону дома, глядело в распахнутую балконную дверь. Под потолком толклись мухи. От кого-то из соседей доносились позывные баварского радио “Бай- ерн-3”. Татьяна Егоровна выгнала мух полотенцем и закрыла дверь балкона, чтобы отгородиться от звуков. Перечитала написанное — чёрканые-перечёрканые три страницы, по- разилась: Бог мой, что я выдала?! Неужто роман о современ- ной России должен начинаться вот с этого? Что за символ? Но рука не поднялась вычеркнуть всё это, что-то держало именно такое начало, важное завязывалось именно в таком закладе. Долго ещё сидела Татьяна Егоровна за столом, смотрела на озеро, на возню с трактором, во всех подроб- ностях видела, как трактор подался из вязкого озёрного песка, как пополз на сушу, волокомый тросом, как из его разбитого окна хлынула вода, сверкая на солнце... Смотре- ла, как подогнали бортовой грузовик, как мужики, хмурые и молчаливые, брезговали брать мёртвое тело, и милицио- нер роздал им вырванные из случившейся у него тетрадки листочки в клетку, и мужики подложили эти листочки под пятки и под плечи утопленника — уже блекло-синие и не- много поеденные рыбами, и каверны изнутри были покры- ты серым налётом — и понесли... И в этот момент на берегу появился бородатый человек с походным мольбертом, и к этому бородачу с криком и бранью бросилась давешняя го- лосившая женщина, жена тракториста. Оказывается, этот художник из Москвы вчера полночи пил с этим бедолагой, с Генкой-трактористом, и свалился вусмерть, но остался жив и цел, а Генке, дураку пьяному, вздумалось трактор ку- да-то гнать... Художник бородой и разворотом плеч походил на Ло- пухина трёхлетней давности (тогда, словно в компенсацию начавшихся уже неудач, Лопухин отрастил прекрасную, очень стильную русскую бороду), а разлётом бровей и хму- рым выражением лица — пожалуй, на Доната. И медлен- ной, пришаркивающей походкой — на него же. Небольшая хромота, след фронта. Художнику — пятьдесят или около того. Хорошо. И — хватит на сегодня. Стоп. Словно отзываясь на сей внутренний приказ, грянул те- лефонный звон. Какие, чёрт бы их побрал, громкие резкие звонки здесь, на “Титане”! Мёртвого поднимут! И накаких колёсиков на аппаратах нет, чтоб громкость эту несусвет- ную, в мозги шибающую, подвертеть потише. И розетки вделаны намертво, не отключишь! — И на второй столь же резанувший по нервам звонок не выдержала, ругну- лась даже — правда, тихонько, словно услышать кто мог. И трубку пришлось взять. — Татьяна Егоровна! — Я это... кто ж ещё... — Здра-а-асьте! — Здрасьте, Катерин Иванна... — Ой... вы не в духе? — Нет-нет, всё нормально. — Татьяночка Егоровна, а вы не хотите зайти ко мне на чашечку кофе? Домой, конешно, не в партком. У нас тут... ну-у-у... женский клуб, что ли... Приходите, а?! Мы вас при- глашаем. Валюша Стольникова щас тортик допекает, через десять минут уже готов будет... а?! Душа взмолилась: Господи, пронеси! Господи, только не это! Мозг, кажется, заискрил в лихорадочном поиске аргу- мента отказа. И мысли, мыслишки: что это? прощупывание? надзор? присматривание? если откажусь, что будет? Донос по начальству? А ничего не будет: позовёт ещё раз, не отвяжется коллек- тивчик. И вот раздавлена душевная мольба, и: — Где вы живёте, Катерин Иванна?.. Собиралась и шла Татьяна Егоровна не торопясь. 125124 тень титана / В ней ещё дотаивало видение озера под монастырскими стенами, она ещё вслушивалась в стенания генкиной жены, она ещё видела художника, который уходил прочь от бере- га по пыльной деревенской улочке. Художник сутулился и прихрамывал, в торопливости чиркал по дороге носком сандалии, не замечая этого, и под- нимал пыль. Довнар-Певнева обитала в том единственном много- подъездном доме о семи этажах, где жил рядовой инженер- ный корпус совсотрудников “Титана”. Тринадцатая квар- тира её оказалась на самом верхнем, седьмом, этаже. Лифта в доме не было. На каждом этаже — по две квартиры, как и в коттеджах; двери глядят друг в дружку, во всех дверях — глазки. Вновь приехавших режим инструктировал: услы- хал, что к соседу напротив звонят в дверь — погляди в гла- зок, не поленись, поинтересуйся. На всякий случай... Если что (а что что, не расшифровывалось) — доложи режиму. Ведь режиму надо помогать. А ну как твой сосед напротив попал в беду или оступился? Надо вовремя соседу помочь... На седьмой этаж пока взлезла, призадохнулась. — Спортом, спортом надо заниматься! — встретила её широкой улыбкой Довнар-Певнева. Она сияла в новом крепдешиновом сине-цветастом платье с белыми пышны- ми рюшечками на груди. — Не хόдите в спортзал с нами — и вот результат! Я — так на одном дыхании взлетаю, мне б ещё хоть десять этажей! — А она вообще никуда не ходит, не только в спортзал, — красиво-глуховатым голосом проговорила стоявшая у притолоки комнатной двери миниатюрная седовласая женщина с очень ухоженным, безмятежно-ясным лицом. Из комнаты нёсся аромат кофе, вина, тянуло табачным дымком, слышался нестеснённый женских говор, хохот. Довнар-Певнева легонько подтолкнула Татьяну Егоровну в спину, и седовласая посторонилась, пропуская её в комнату. — Внимание, громадяне! — воскликнула Довнар-Пев- нева. — Прошу любить и жаловать: новый член клуба Ло- пухина Татьяна Егоровна! Танечка наша неуловимая! — Ага-а-а! Затворница!.. — Пойманная! — Как неуловимый Джо! — Танюшенька, комм сюды, как говорят китайцы! — Это Плахов так говорил, а не китайцы... — Да какая разница... — Отт хороший мужик был! — Да чо в нём хорошего? — Как?! “Чинзано” нам возил! — Так и танин муж возить будет! — Откуда ты знаешь? Этто ишшо неизвестно! Комната полна баб, все — старше неё, всем за тридцать, много за тридцать, может, кому и за сорок, двум так уж точ- но под пятьдесят. Низкий журнальный столик уставлен кофейными чашками, рюмками, блюдцами с кусаными ку- сками пирога; посередь стола торчит бутылка «чинзано»... Татьяна Егоровна пробралась туда, куда ей было указа- но: ладонью похлопано по сиденью стула. Уселась — на- против шумной, заряженный на хохот бабёнки, одной из тех, кому под пятьдесят: с гладко прилизанными чёрными с проседью волосами, собранными сзади в старушечий пу- чок, но с лицом румяно-здоровым, моложавым, знакомым по «лебенсмиттелю». — Ну-ка, нальём новенькой! — вскричала визави, свер- кнув золотым зубом. И с вермутом потянулась к ней через стол, мня толстым животом платье на некрасиво, по-муж- ски, расставленных ножищах. Заметила взгляд Татьяны Егоровны, воскликнула: — Нам, Тань, без мужиков хорошо! Оглядываться на них не надо! Сбоку немедленно поправили: — Ты брось тут ересь разводить, Галина! С мужиками тоже хорошо! — Иногда! Галина: — Именно что иногда! Три разá в неделю! — Да ты шо?! Аж три раза! Ну, ты даёшь, Галь! — А што делать?! Даю, раз просит! 127126 тень титана / И захохотала оглушительно, оглядывая всех призывно, чтобы смеялись вместе с нею, и поблескивая золотым зу- бом. Непритязательный каламбур Татьяну Егоровну не рассмешил, но атмосфера простонародного веселья при- шлась как-то по душе. Напряжение, которое все послед- ние дни и недели (Боже мой! Всего какие-то три недели назад мучались в душной Москве!) нарастало и отравля- ло жизнь, сейчас, среди этих простых женщин, спадало, и захотелось что-то сделать для них и быть им близкой, своей... Она приглядывалась к ним, и кольнуло наивное: да ведь любая из них — кроме, пожалуй, Довнар-Пев- невой и Седовласой, конечно, — любая годилась бы для портрета генкиной жены. С этой наивной мыслью ещё раз оглядела всех, примеряя к сцене: песочный озёрный пляжик, тягач и трактор, утопленник, начальство в белой парусине, хмурый художник над всею этой картиной, на верхней кромке обрыва, смотрит, смотрит со своего вы- сока, прислонясь к стволу старой липы, на бьющуюся в рыданиях простоволосую женщину... Татьяна Егоровна очнулась от тишины в комнате. Все глядели на неё. — Таня-а-а! Ау-у-у... — Что с вами, Танюша? Вам нехорошо? Это был голос Седовласой — подалась из-за спины со- седки, через стул, глядела встревоженно. Татьяна Егоровна покраснела. — Простите... я, наверно, замычала, да? Я что-то задума- лась... а в задумчивости я мычу иногда... (Её дурацкая привычка — когда задумается, начинает не то мычать, не то стонать: “м-м-м-м-м” — поначалу и Ло- пухина страшно пугала и озадачивала, пока не понял, что неопасно, и перестал обращать внимание...) Бабоньки разом загомонили, облегчённо завздыхали, заохали, принялись друг другу какие-то истории рассказы- вать про лунатиков и проч. Татьяна Егоровна, сердясь на себя, чуть пригубила вермут (который терпеть не могла), и под требовательными вопросами Довнар-Певневой дегу- стировала испечённый Валюшей (так и не разобрала, кто ж из присутствующих была этой Валюшей) пирог. — Таня, а где вы и кем работали в Москве? — спросила Седовласая, перегнувшись к ней через соседку. — В “Молодёжной правде”. — Ого!.. — простодушно воскликнул кто-то. — И кем? — Собкором. — Как? — удивилась Седовласая. — И вы такое место оставили ради?.. Она повела рукой— локоть уставлен в колено перекину- той через ногу ноги — и запястьем: вроде бы жест чистого недоумения, но одновременно как бы и на товарок вокруг них указав, и на стол с хаосом на нём, и вообще, — на стены, на городишко за этими стенами... — Мужа командировали. — Голос вдруг непослушно дрогнул, и глаз не достало сил поднять, отвечая. — По ряду обстоятельств отказаться ему было не резон. — Кажется, овладела собой и голосом. Тинноглазый мелькнул за ли- цами бабонек и сгинул, проклятый. — А я, естественно, за мужем. — Тю! А как же иначе?! — Правильно, Таня. — Да ещё если мужика на такую должность содют... — Супружеский долг жены! Заговорили опять беспорядочно, все разом. Сквозь го- мон пробилась одна, писклявая, светленькая, голубогла- зенькая, но с личиком стёртым каким-то, несчастным: — Вадика моего мотало по всем урановым разработкам, и я с детьми за ним. И в Монголию, и в эти чёртовы Белые пески... Другая — полненькая, шатеночка (вроде прибранная, но в халате в домашнем, непрезентабельном, залоснённом на животе и грудях): — Мы в этих Белых песках два года прожили, а потом уж невмоготу стало. Ну, к чёрту, куда ни ткнись, везде сол- даты, и пропуска требуют. Ты не была там, Тань? Ах, да, вы ж Москва... Там, представляешь, из поезда выходишь... 129128 тень титана / — Из электрички! — Ну, из электропоезда из местного... Большие поезда туда не ходят. Выходишь на перрон, домой же вроде приеха- ла! — а на перроне солдат стоит с автоматом: “предъявите пропуск”! Да официально так,... его мать!! Не подступись!! Ну?! Домой по пропуску ходить! Шоб я так ещё жила!.. — Как Берия завёл порядки, так и осталось всё... Третья — худощавая, крашеная блондинка, безгрудая, плоскотелая какая-то, но лицо весёлое, а голос неожиданно чист, силён, звонок: — А я со своим и на Стрелке жила, и в песках этих, и в Рудакиабаде!.. Вот где врагу не пожелаешь! Окна открыть в дому нельзя! — Что? такой режим?! — удивилась Татьяна Егоровна. — Да какой режим — жара!! Пустыня ведь! Асфальт на- сквозь подошвы прожигает! Босоножки за неделю изнаши- ваешь — сгорают! — А зимой, Юль?! Мороз минус сорок пять, снега ни сне- жинки, вдоль улицы из пустыни ветрюга ураганный с пе- ском — и этим песком — да по морде тебя! да по морде! да, Юль?! — Точно! Всю мордень отполирует так, что в зеркале ни- чего не отражается... ровное место! Жопа с глазами! — А я привыкла. Мы в Мудакиабаде этом сколько уже?.. Двенадцать лет было, как сюда уехали, и ничего... — Ого! Герои соцтруда! — Не-е-ет, моему как предложили из этого Мудакиабада в Жёлтовидео, я сразу вцепилась: едем, и всё! И ни дома собственного мне там не надо, в этой Азии, ни бахчи с ды- нями — ни хрена! Жёлтовидео — хоть Европа, климат че- ловеческий. — Что это за Жёлтовидео? — спросила Татьяна Его- ровна. — Жёлтые воды. Город есть такой на Украине. — А Мангышлак? Воды там нет, представляешь, Тань? На привозной воде живём, из бочек. Опреснитель вот уже сколько обещают построить. — Да, обещал не значит женился! — Как ветер из пустыни повернёт — ходишь, на зубах грязь жуёшь. — Правильно говорят: не Мангышлак, а Вмандешлак. — То есть по-русски: в п.... песок. — Юль!— строго крикнула Довнар-Певнева. — Не ма- тюкайся, что Таня об нас подумает! Но Юля не унималась: — А ваш этот Жёлтовидео?.. тоже мне “Европа”!.. Дыра дырой. И вода жёлтая. Представляешь, Тань? Самого на- стоящего жёлтого цвета. Как земля! Или как ржавчина... Правильно город назвали. — Как апельсиновый сок! — Ага, а видали там тот сок хоть раз в жизни? В магази- нах — шарόм покати. В Белых песках хоть снабжение... там мясо есть... — Тю! Когда оно было?! — Семь лет назад было. — Так то семь! А сейчас ни черта подобного! Мы вот только из отпуска оттуда!.. — Юль, какое там мясо?! за хлебом очереди!.. За супами в пакетиках! За килькой в томате, шоб она сдохла, та килька! Шоб они ей ото подавилися! — Да вы что, девчонки?! — поразилась Юля. — Ни... себе! — Именно что ни... нету в магазинах! — Не матюкаться, девки!! — Не-е-ет, с продуктами сейчас вообще худо стало... — Кстати, девчонки, в Жёлтовидео колбасы и мяса зава- лись!.. Вот молока и сыра — да, нетути. Фига с маслом. — “Колбасы”... На Украине скот весной вырезали весь, вот вам и колбаса. Кормить-то нечем было! А что через год Украина жрать будет?! — Ничего, Россия поможет... Россия всем помогает. Весь Эсэсэр кормит... И Африку. Да и гэдээр этот. — Как будто в России лучше! — Ничего, русские всё выдержат и всех выкормят. А как самим нечего жрать станет и помогать всем прекратят, сра- зу всем плохие станут. Никому не нужные. Немцы эти вос- 131130 тень титана / точные первые отвернутся, плевать вслед будут. И все эти демократические братья... — Прекратить, девки! Ну, что за языки у вас!.. — Ага, наш сын писал: их всем институтом посылали ве- точный корм коровам заготавливать. Во докатились: коров ветками деревьев кормить! Травы и сена не хватает в матуш- ке России! — Не-е-е, они там с ветками что-то делают, в муку, что ли, перемалывают... с витаминами... — Так что по сравнению с Союзом житуха здесь райская, что говорить... Потому и держится каждый за этот «Титан», дай ему Бог здоровья, пока не выпрут. Довнар-Певнева — решительно: — Так, девки, слухаем все сюда! Антисоветские разгово- ры — прекращаем! Мы все грамотные и понимаем, что эти трудности объективны и временны и объясняются в целом трудным положением СССР в силу его особенной междуна- родной роли и ответственности... — Во чешет Катька, во чешет! — Чинзану допили? Всё! Кстати, последняя бутылоч- ка-то!.. В гэдэ-эровских «Деликатах» «чинзано» не продаёт- ся, это нам Плахов с Запада привозил. — Намёк поняла, скажу Сергею, — кивнула Татьяна Егоровна. — Ой, уже третий час! Девки, по коням! Мужики верта- ются, пора обед греть... — Ага, а то отощают, бедные, на бескормице! — Мой вон от голода в суровых условиях заграницы воз- мудел и похужал... — Ах-ха-ха-ха! — Подъём, девки! На улице Седовласая взяла Татьяну Егоровну под руку и тихонько-тихонько как-то оттеснила её от остальных, и они пошли наособицу. Да все и растеклись быстро по сво- им подъездам. Пока миновали общий длинный дом, так и остались одни. Оказывается, Седовласая жила через кот- тедж от Лопухиных: тоже из начальства, значит. К сокрушению Татьяны Егоровны, Седовласая затеяла интеллигентный разговор «об умном». Такие разговоры Татьяна Егоровна едва выносила. А умный разговор, зате- янный её собеседницей, касался генетического неравенства людей, и выяснилось, что Седовласая гнула к тому, что в сов- колонии «Титана» нет женщин, равных Татьяне Егоровне и ей (её звали Инна Ипполитовна), и поэтому им следует держаться вместе и «дружить». Ясный лик её источал дру- желюбие. Татьяна Егоровна едва сдерживалась, чтобы не сорвать- ся на резкость. «Девки», затурканные вечной жизненной борьбой, вызывали у неё острое сочувственное любопыт- ство, им хотелось как-то помочь, утешить — несмотря на разницу их и её бытия, что-то было глубинно-общее в судь- бе её и их, отчаянно-безнадёжное, и ей хотелось по-настоя- щему думать над новым, неожиданно открывшимся, и глу- пенькая трепотня интеллигентной Инны Ипполитовны бесила; вот уж кто не вызывал у неё ни малейшего любо- пытства! — Мне было очень приятно, наконец, познакомиться с вами очно, — проговорила Инна Ипполитовна, лаская Та- тьяну Егоровну светлыми серыми глазами. — Я так много интересного слыхала о вас... Не затворяйтесь, заходите за- просто. Как вы поняли, здесь интеллигентных людей мало, словом перемолвиться не с кем... Мне сюда, я уже пришла. А вы?.. — Мне вон туда, где каштан... У лебенсмиттеля... — Всего доброго, Танюша. Заходите же. — Обязательно. Спасибо, до свидания, всего доброго, всех благ... Отделалась, слава тебе, Господи!... За резкой зелени к обеду хотела думать о начатом рома- не, но думанье не шло почему-то, сбивалось; заноза слов- но сидела в мозгу... Даже закружилось в голове от усилия мысленного; Татьяна Егоровна знала: занозу надо выявить, нельзя её оставлять! Что? что?? что??? 133132 тень титана / И вдруг — понялось, вспыхнуло... Она ахнула — “неужто?!” — и бросилась в спальню; из ящика трельяжа, из-под груды парфюмных тюбиков и пудр извлекла свой календарик. Уже восьмой день! Господи! а ты какие-то вьетнамские доклады кропаешь, роман замесила!.. Она тихо, с бережливостью к телу, с новым ощущением в нём, прилегла на кровать; голова не то чтобы кружилась, но словно зыбилось и звенело в ней. Вещи в комнате, небо за окном с плывущим пушистым облачком, всё вокруг — пре- образилось, отстранилось и остраннилось и стало неглавным, ненужным, почти чужим; а главное стало теперь — она сама. С таким настроем она и вышла навстречу мужу, когда услыхала звук открываемой двери и его шаги в прихожей. Но она не успела и слова сказать — он, с незнакомо насу- пленным лицом, совершенно фельдфебельским чеканным тоном осведомился у неё, что за история произошла с нею утром. Она искренне ответила ему, что никаких историй не было. Но меня вызывал Карташевич! задушенным яростью голосом заорал муж. Мне прямым текстом было сказано, что моя жена якшается с немцами! В крике Лопухин даже голос надсадил и закашлялся. Она подавила подкатившее рыдание. Ей на глаза попал- ся телефонный аппарат, стоявший на телевизоре. — А вот я сейчас сама узнаю, чем же я так провинилась перед твоим раззолотым Карташевичем! С превеликой быстротой она схватила трубку и набрала 11 — номер Карташевича, единственный на “Титане” двуз- начный номер. — Прокофий Анисимович, это Лопухина. — Легка на помине! Я хотел вас поблагодарить за образ- цовый доклад. Наш главный идеолог в парткоме Резников на вас не нахвалится... — Я не за этим. Что-то такое случилось сегодня утром, за что вы сделали выговор Сергей Николаичу. Я за собой вины не знаю. Ни с какими немцами я не якшалась. Хочу у вас... — А я хочу у вас! — вдруг завизжал голос в трубке.— Что это за поцелуи рук средь бела дня на городской площади в присутствии всего города?! — А вы не смейте орать на меня. — Она осаживала, осаж- ивала, осаживала страшный гнев, заклокотавший в её душе. — Я вам не уличная девка. Кто вы такой, чтобы кричать на женщину? Кто вам дал такое право? Советская власть? Вы хоть соображаете, что вы делаете, когда орёте столь бе- зобразно? Мне что, влепить вам пощёчину?! Немедленно извиняйтесь, Прокофий Анисимович, иначе... Иначе я не знаю что сделаю! завтра же мы уедем отсюда! — Вот это да-а-а... — На том конце рассмеялись. — При- ехали к нам сотруднички... Ладно, Татьяночка Егоровна, я охотно принесу свои извинения, если вы всё-таки объясни- те своё поведение на улице... — Наверно, с этого вопроса и следовало начинать, пре- жде чем орать, а? Прокофий Анисимович... — Ну, наверно, пора перейти к делу? Я жду внятного объяснения. — Какой-то пенсионер, которому лет сто пятьдесят, а может быть, и все двести, восхищённый, вероятно, моей славянской внешностью, которая, возможно, вызвала в нём какие-нибудь романтические воспоминания, упал предо мной на колени — причём я подчёркиваю, что внезапно и в высшей степени неожиданно для меня, я и глазом мор- гнуть, что называется, не успела — и очень почтительно по- целовал мне руку. В этот момент подбежал ваш источник информации, и... собственно, всё. — Вот оно как... Ладно, я извиняюсь, конечно, но вы впредь будьте внимательны и не попадайте в такие сомни- тельные ситуации. И очень рекомендую вам: воздержитесь от каких-либо шагов по отношению, как вы сказали, источ- ника моей информации... — Я Раисе и слова не скажу, мне только не хватало свар устраивать. Но вас я тоже прошу: если вам покажется, что я попала в какую-то сомнительную ситуацию, поделитесь 135134 тень титана / со мной своими сомнениями, прежде чем терзать Сергей Николаича. Он человек дисциплинированный, слушая вас, сразу по стойке смирно становится, ему почему-то неловко защитить свою жену от идиотских наговоров... — Много слов, Татьяночка Егоровна. И меня учить всё-таки не надо, я знаю что делаю. Считаю, что инциндент исчерпан. Есть ещё вопросы? Бабахнула трубку на аппарат, словно разнести его вознамерилась, и, не оглянувшись на расте- рянного и бледного мужа, стремительно покинула поле боя. Они помирились — в тот же день, в тот же час, едва ли не в ту же минуту. Она лежала в спальне на постели и пла- кала неудержимо, а он стоял рядом с кроватью на коленях и умолял о прощении — каковое она, разумеется, тут же дала, хотя долго не могла смотреть ему в глаза, потому что слышала ненавистное астмальное придыхание. (Когда орал в трубку режимщик, вспомнилось ясно-яс- но, почти наяву увидала: широкая бугристая спина Приго- ды, лопатки ходят под тонкой переливчатой тканью пид- жака: покидая квартиру, стояла в прихожей и ожидала, ког- да Пригода отомкнёт дверь; сзади, астмально сипя, подка- тился на коротких ножках Тинноглазый и сунул в руки её клочок бумаги, на котором типографски отпечатаны были семь цифр, первая цифра 6, и ничего, кроме этих цифр; придавленно преодолевая астму, прошипел: если что не так будет в Германии, приставать кто будет из наших обор- мотов, или режим донимать начнёт — не стесняйся, звони по этому телефону прямо оттуда, можно из уличного теле- фон-автомата; скажешь, мол, Сарра Абрамовна, у меня есть трудности такие-то, фамилию назовёшь того, кто тебе не даёт жить спокойно, и всё; ничего не бойся, я всё прикрою. Я вижу, ты умница, и моим доверием злоупотреблять не будешь. Я человек благодарный и добра не забываю. А тебе спасибо от всей души. — Бумажка-то была выкинута тотчас же, но семь цифр во главе с 6 намертво и навсегда впечата- лись в мозг, словно калёным железом выжженные. И пока беседовала с всесильным Карташевичем, видела эти цифры пред собою, и, ей Богу, готова была воспользоваться ими, если что; и потому так уверенно, жёстко окоротила хама. И довольна была, и — противно было незнамо как.) В этот день и в этот час они любили друг друга пылко и насказанно, и об этом миге любви потом оба вспоминали долго, и воспоминание об нём сверкало им средь будней со- гревающим светом вместе пережитой радостной надежды на то, что всё превозмогут вместе и будут счастливы. Окно их спальни выходило на окраинную улицу. Лопу- хин глядел в окно. За крышею лебенсмиттеля виделись за- литые закатным солнцем ровные, ухоженные просторные поля с уже начинавшей золотеть пшеницей и ярко-жёлты- ми квадратами рапса. Поля тянулись до самого горизонта, а за ними некрасиво торчали сизо-голубые терриконы шахт. Далеко в поле полз тракторишко с прицепом, и странно было, что за ним не поднималось пыли... С этой стороны не было гор, главной красоты Рудельсбурга — только далёкие отроги их синели по правую руку. — Я завтра уезжаю... — сказал Лопухин. — В Фэ-эр-гэ. Эрланген, Нюрнберг!.. Вернусь через три дня. Я сегодня в режиме подро-о-обной беседы с геноссе Карташевичем удостоился по случаю завтрашней поездки... Такое впе- чатление, что они специально делают всё, чтобы их нена- видели, чтобы порядочные люди на них зубами скреже- тали, и при этом им абсолютно не стыдно! Смотрит мне в глаза, унижает меня государственным недоверием и при этом повторяет: ты ж понимаешь, что иначе нельзя! И я ему, как дурак, в ответ должен кивать и восторженно кричать: конечно, я понимаю, что ты обязан видеть со мне предателя и мерзавца и поэтому следить за мной!.. Вон там, за теми синими холмами, настоящая Германия и другая жизнь. Первосортная. А тутошняя Германия, как и наша Русь-матушка — увы, это второй сорт. Как вот это так получилось, а? — Я слышу интонацию Павлуши... 137136 тень титана / — Любопытно распорядилась история. Великая нация, создавшая великую страну, управляемая такими маразма- тиками, как мой благодетель Са-ев — видела бы ты его!! — или мой несостоявшийся тесть Новиков, медленно и не- уклонно скатывается к тотальному маразму. Зачем? Кому это нужно?.. Неужто я должен верить Павлу, который дока- зывает мне, что попытка осуществления коммунистической утопии, предпринятая в 17-ом году, есть часть какого-то все- ленского заговора против России, православия, славянства и тэ дэ. Кажется бредом, но ведь факт есть факт: там, вон за этими синими холмиками, построена другая планета, где люди живут, а не мучаются, а не сверяют каждый свой шаг, каждое своё слово, каждую свою мысль с парткомом... “А правильно ли я мыслю? Можно ли так мыслить?” Ленин и Сталин оторвали Россию от Европы, и теперь благодаря им мы смотрим на Европу как во времена Петра, снизу вверх, хотя били эту Европу, били! Париж брали, Вену, Берлин!.. И так отстали в самых естественных формах жизни... Кол- басы нет в магазинах, творога, сыра, одежды, обуви, дет- ских пелёнок... Кому нужен этот национальный позор? Са-евым? Зачем?! — Сериожа, ты ещё не видел той Германии, а уже дифи- рамбы поёшь. — А мне и смотреть не надо. Если б там не было столь привлекательно, меня б такими инструкциями не пичкали бы. Они ж боятся Запада знаешь как!.. Хочешь посмотреть западные марки? Мне выдали сегодня командировочные. Триста дойчемарок. По сотне в день. Ничего, да? Татьяна Егоровна улыбнулась. — Ребёнок ты ещё, я вижу... Покажешь, покажешь свои марки... Я так люблю тебя... — Её голос трепетал. — Я ни- каким тварям не дам тебя топтать... — Да ты что, ты что, Танюш... РЕЖИМ Информационно-историческая справка (вместо интермедии) — Вы это мне прекратите! — закричал Камноедов. Бр. Стругацкие I На отрогах зелёных тюрингских всхолмленностей, вдоль неказистой — медленной, узенькой, мутноватой — речушки Вайс-Раабе притулился незаметненький, каких в Германии тысячи, и старинный городок Рудельсбург. На окраине Рудельсбурга до сих пор можно видеть при- земистый, словно вросший в землю, и очень живописный гастштетт “Цум альтен Рудель” («У старого колеса»), с ста- ринным каретным колесом на стене рядом со входом и с изображением почтового рожка. Про этот гастштетт ру- дельсбуржцы рассказывают, будто бы это самый старый почтовый трактир Германии, построен будто бы в тысяча двести каком-то году, с тех пор не перестраивался и т.п. Надо сказать, что многие маленькие городки Германии в живописных её уголках имеют такой “самый старый гаст- штетт Германии”, который построен или во времена им- ператора Оттона II и с тех пор не перестраивался, или на месте лагеря Юлия Цезаря, когда он воевал полудикие орды Винтенгеторикса... Во времена оные у Рудельсбурга сходились почтовые и торговые пути: с севера, из Лейпци- га и Гамбурга — на юг: на Мюнхен, Аугсбург, Прагу; с вос- тока, из Дрездена, из Польши — на запад: на Франкфурт, в Эльзас, в Баден-Вюрттемберг, за Рейн. Когда возникли автобаны, удобный перекрёсток путей сдвинулся на рав- нину, образовав так называемый Лемсдорфер-Кройц — “Лемсдорфский перекрёсток”. (На указателях дорог здесь в конце 60-х годов красуются такие названия: Мюнхен, Нюрнберг, Вена, Зальцбург, Штутгарт, Майнц — и вызы- 139138 тень титана / вают у молодых гэдээровских водителей, везущих через этот перекрёсток титановские грузы, скрежет зубовный.) Захиреть бы совсем заштатному Рудельсбургу, если б пе- ред самым концом войны не нашли бы здесь месторожде- ние целой дюжины интересных металлов. Имеется ле- генда: будто бы поначалу, сразу после войны, победители делили Германию поровну. Север — по линии Коттбус — Галле — Кассель — Кёльн — отходил русским, а всё, что к югу от этой линии — американцам и прочим. Но якобы из-за металлов Рудельсбурга мы, русские, взяли себе только четверть страны, но зато в эту четвертушку попал Рудельсбург. В январе сорок шестого американцы оставили здеш- ние места. Вместо них пришла Советская Армия. Для Ру- дельсбурга началась новая эпоха. Русские заложили здесь первые шахты, русские выда- ли на-гора первый металл. Немцев использовали только на поверхностном строительстве и на хозработах, не свя- занных с добычей. Лишь в сорок девятом, после создания ГДР, возникло юридическое лицо для добычи металлов — советско-германское акционерное общество “Титан”. (Слово “уран” запрещалось произносить вслух под страхом немедленного ареста. Даже на секретных, даже на закры- тых междусобойчиках говорилось “металл”.) “Титан” стал постепенно пополняться новыми, гэдээровскими кадрами, воспитанниками СЕПГ и ФДЮ. Но все руководящие и половина инженерных должно- стей на “Титане” занимали русские. Образовалось посте- пенно то, что впоследствии получило название “русская колония на Гальгенберге”. Её составили квартал шести- квартирных коттеджей (для руководства) и один многоквар- тирный домище о дюжине подъездов и семи этажах для рядовых инженеров. В бывших казармах, возведённым ещё во времена Фридриха Второго курфюрстом Альбертом Саксонским, оборудовали спортзал с сауной и клуб — с дет- ским садом, библиотекой, медкабинетом и кинозалом с те- атральной сценой. Здесь же нашлось место и для политка- бинета, женского парткома, классов для занятий немецким языком — помещений в казармах было вдосталь. Словом, обустроились солидно, не на один год. (К моменту, когда Лопухины приехали на “Титан”, всё это, за пятнадцать с лишком лет, было уже обжито, функ- ционировало, понемножку перестроено, обезображено, подремонтировано и разворовано. Библиотека, например: подписные огоньковские собрания Бальзака, Джека Лон- дона, Теккерея, Вересаева, Вальтера Скотта, дефицитней- шего Достоевского и проч. исчезали постепенно, но неу- клонно; библиотекарши — жёны совсотрудников — меня- лись руководством совколонии каждые полгода, уходили с должности обиженные, со слезами; наконец, одна попалась с поличным на краже пятитомника Стивенсона — и сгоре- ла карьера её мужа: с соответствующей характеристикой от- командировали бедолагу на родину вместе с воровкой-же- ной.) На средневековых улочках Рудельсбурга вовсю зазвучал русский язык. В городок, где жителей до войны насчиты- валось двадцать восемь тысяч; откуда с американцами на Запад ушло более пятнадцати тысяч — в этот обезлюдев- ший городишко влилось советских чуть ли не тысяча че- ловек! 8% от численности населения города! Да ещё в паре километров от города, в лесу на холмах, была оборудована Советской Армией станция не то радиослежения, не то кос- мической связи — словом, что-то сверхсекретное, антина- товское, но главное, если позволено будет так выразиться, очень “солдатоёмкое”: громадный по численности военный гарнизон русских расположился и в лесах подле города, и в самом городе; у местных властей оттяпали целый квар- тал, где перед войной жили рабочие мукомольного и пи- воваренного заводиков; немцев переселили куда-то, квар- тал обнесли каменной стеной с КПП и часовым. Место мо- ментально сделалось неуютным для окрестных бюргеров; взамен милой их сердцу знаменитой на всю округу пивной “Рудельсбургер Бире” возникли ресторан “Юбилейный” для офицеров и военторговское кафе “Дружба”, где пил и оттягивался (говоря по-нынешнему) сержантский состав. “Дружба” прославилась тем, что здесь летом 1950 года был 141140 тень титана / крепко избит советскими солдатиками первый послевоен- ный рудельсбургский бургомистр: заявился с инспекцией и ворчал на нечистоту. Русские и немцы общались между собой мало — только официально и на уровне начальства и общественных акти- вистов. Это была чистая политика. Нет лишних контактов — нет лишних проблем. II Таков общий абрис обстоятельств, сопутствовавших по- явлению на немецкой почве предприятия “Титан”. Следует заметить, что и немецкие сотрудники “Титана” составляли публику очень привилегированную, зарплату в “Титане” они получали вдвое-втрое выше, чем работники такого же уровня не на “Титане”, и, таким образом, “Титан” представ- лял собой как бы государство в государстве. Каждое государство живёт по своим законам. По своим законам жил и “Титан”. ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ “Я, Мазепа Юрий Петрович, заместитель главного инжене- ра по горно-подготовительным работам шахты №3 СГАО “Ти- тан”, адрес проживания в СССР: г. Жёлтые Воды, улица Щорса, д.4, место последней работы в СССР: п/я 38011, начальник вто- рого горно-проходческого участка, вернувшись с работы 24 сентя- бря 1964 года, был проинформирован женой, Мазепой Марией Богдановной, что она, желая приобрести в магазине на Брейт- шейд-штр. нейлоновую блузку, по рассеянности положила в хозяй- ственную корзину три блузки, но, имея намерение приобрести только одну, заплатила за одну и была задержана на выходе из секции. Заверяю руководство режима, что этот случай яв- ляется диким недоразумением, вызванным невнимательностью жены, и больше никогда не повторится. О случившемся я незамедлительно доложил в режим, т.е. скрыть этот позорный факт не пытался. Случившееся стало предметом серьёрного раз- говора с женой, которая впредь под моим контролем... и т.д.” ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ “Я, Кулиев Александр Джафарович, главный маркшейдер шах- ты №1 СГАО “Титан”, адрес проживания в СССР г. Горный, пос. Водоканал, д.8, кв. 56, место работы в СССР зам. главно- го маркшейдера Горногорского ГОКа, возвращаясь из отпуска к месту командировки в ГДР и пересекая границу СССР, был за- держан в г. Брест при попытке вывоза из СССР нелегально 580 (пятьсот восемьдесят) рублей десятирублёвыми купюрами. Чи- стосердечно сознаюсь, что попытка была злостной, т.к. деньги были упакованы мной в виде рулона в презервативе и помещены мной в мой задний проход. По прибытии в Рудельсбург я должен был эти деньги передать владельцу магазина электроприборов на Йенаер-штрассе Бауму, так как он отпустил мне в кредит десять штук электродрелей советского производства, которые я отвёз в СССР для подарков друзьям и родственникам. Доклады- ваю, что эти деньги в полной сумме были мной безвозмездно сда- ны советскому государству. Заверяю руководство... и т.д.” Режим исходил из того, что среди подобных нарушите- лей попадаются не все; кто-то украл, смошенничал на гра- нице — и благополучно живёт себе дальше и пользуется всеми благами заграничной жизни, как и некравший; по- этому режим на всякий случай подозревал всех, огульно. И подозревал он не только на предмет мелкого воровства, но и на предмет нарушения других пунктов морального кодекса строителя коммунизма. Нравственность блюлась. А уж страх режима перед контактами титанян с немцами был вообще неописуем. Контролировался каждый шаг, каждое словцо каждого ти- танянина и каждой титанянки. Ткань держится на особо расположенных нитях, назы- ваемых основой. На эту основу натканиваются различным образом другие нити, в результате чего, собственно, и полу- чается-то материал, ткань. Основу материала титановской жизни составляла служба режима. Даже термин придума- ли: контроль за соблюдением совработником нормативов и правил внутреннего распорядка жизнепроживания. (Сло- во-то какое нашли, а?! Восхищения заслуживает...) 143142 тень титана / Что б ни случилось с человеком — прежде всего докла- дывалось в режим. И человеку от этого легче не станови- лось. Отстала как-то жена Петрова от группы своей во время поездки на лейпцигскую ярмарку (закружилась несчастная бабёнка в магазине парфюмов во французском павильоне), кинулась туда-сюда — нет своих! Как найти автобус?! Он ведь за оградой выставки, а где? С языком — швах, кругом толпа, которой до тебя дела нет, все павильоны одинаковы! Очутилась женщина после двух часов отчаянных, в надры- ве слёзном, блуканий по Лейпцигу на железнодорожном вокзале. Надумала до Рудельсбурга поездом добраться — да подвело незнание языка: не на Рудельсбург села, а от — и заехала, дурочка, в Галле, а Галле не входит в список городов, разрешённых для посещения сотрудниками “Титана” и членами их семей! (Разрешено-то всего: в Геру, в Карл- Маркс-Штадт, по праздникам — в Лейпциг с группой; и по особому разрешению, с группой же, в Цвиккау — там мага- зин дешёвых кожаных женских пальто, — и почему-то ещё в Плауэн, скучный и замурзанно-пыльный городишко). И пошло-поехало: вызовы в режим, жёсткие допросы, объяс- нительные... “Зачем вы поехали именно в Галле? Где вы были в Галле? Адреса, улицы, номера домов? цели: зачем?.. зачем?.. зачем?.. С кем контактировали?!” — “Да ни с кем!! С вокзала оттуда прямо из автомата позвонила вам — пе- репугалась до смерти! И назад поехала; спасибо полицей- скому: поезд подсказал...” — “Что за полицейский?! как вы с ним объясниться смогли? Какие вопросы он вам задавал? Он спрашивал, где работает ваш муж и чем он занимается — что вы ему на эти вопросы ответили? Как вы сели в по- езд? Когда он отправлялся? Как это “не помните”?! Вы это мне прекратите!!! вспоминайте! Какая платформа?..” Терзали несчастную женщину месяц; она кучу объясни- тельных написала, с лица спáла, измучилась сама, измучил- ся муж, дети нервничали... Наконец, плюнули Петровы, и муж заявление накатал: прошу откомандировать меня в СССР по семейным обстоятельствам. Но имел неосто- рожность в айнрихтунге у Хельмута за пивом громогласно обложить по матушке и режим, и “Титан”: в гробу отны- не видал я ваши порядки! Так ведь не тут-то было: нашёл- ся доброжелатель (чего-чего, а доброжелателей у нас при любом режиме почему-то избыток), и про “гроб” в этот же вечер стукнули в режим. И не сразу отпустили Петрова, по- мурыжили с полгода (запретив, разумеется, жене его какие бы то ни было поездки) — якобы замену искали... Не-е-ет, не приведи господи попасть в режимов закрут! Не посочув- ствовали напуганной женщине, не успокоили, не посове- товали, что делать в подобных глупых ситуациях, а — по мозгам! по мозгам! чтоб знала! Топтали без разбора — и проворовавшуюся Мазепу, и дикаря Кулиева, и растерявшуюся клушу Петрову — топта- ли с одинаковым садистским остервенением, со сладостра- стием, с тихим упоением от безграничной власти над чело- веком, от безнаказанности. III Режимщиков не любили, их сторонились, они были вне компаний и дружеских кружков, якшались только друг с другом; даже гебисты, трудившиеся не в режиме (как Алек- сашин, например), и те держались от них на расстоянии. Примерно в одно время с Лопухиным приехал на “Ти- тан” некто с фамилией Бракин, в режим, взамен окончив- шего свой срок заводского режимщика Павленко. Павлен- ко был занудой, придирался, что называется, к запятым, попортил кровь многим, и заводчане вздохнули с облегче- нием, когда этот рыхлый и вечно потный парень с рыбьи- ми глазами отбыл к чёртовой матери на Родину. Бракин, напротив, был мелок в скелете, узкоплеч, свер- кал ртутно глазами, невысокий и вёрткий. Он казался не- бритым, хотя брился трижды в день: щетина, сизо-пепель- ного цвета, лезла из его тугих щёчек прямо на глазах. И ни- чего хорошего от замены Павленки на Бракина не вышло. Быстро обжившись, Бракин завёл на заводах новый прядок: каждый совспециалист вверенного ему объекта 145144 тень титана / (двух обогатительных заводов) должен был после оконча- ния рабочего дня подавать ему в письменном виде инфор- мационную фотографию смены: с кем встречался, где, о чём и как долго разговаривал и на чём порешили. Отправление автобусов, после работы увозивших совинженеров с заво- дов в Рудельсбург, было отодвинуто Бракиным на сорок минут. Безропотные, покорные, зашуганные совинженеры принялись сочинять эти “фотографии”. Так продолжалось недели с три, пока Бракин не поймал Семёнова и Сидорова на нестыковке: Семёнов написал, что был в цеху у Сидо- рова и говорил с ним о новых нормативах на дробильных машинах, а начцеха Сидоров об этом разговоре не упомя- нул. Бракин вцепился по-псиному: как так?! попа-а-ались!! Почему, Сидоров, утаил сей факт?! о чём ещё с Семёновым говорили? Признавайся! Сидоров и Семёнов перепугались: — Коль, ты чё, едрён’ть?! В чём признаваться-то? — Вот это я и выясню! Мужики бросились искать защиты у своего директора завода №1 Иван Иваныча Иванова-первого: — Иван Иваныч, чё это он, а? Иванов-первый — Бракину: — Ты чё это, Николай? А Бракин вдруг — Иванову-первому: — А пошто вы, Иван Иваныч, моего указания не выпол- няете по фотографиям? Оно ведь и вас тоже касается. Иванов-первый, мягко говоря, ошеломлённый, звонит своему коллеге, директору завода №2, Иван Иванычу Ива- нову-второму: — Слушай, Вано, твои орлы Бракину фотографии пи- шут? — Скребут чего-то, кто ж будет с Бракиным связываться... — А ты?.. — Вань, за кого ты меня держишь?!. — А меня вот Бракин заставляет... — Да пош-ш-шёл он!.. Не вздумай, Вань! Не хватило ума у Бракина образумиться и пойти туда, куда его послали. Попёр он войной на непослушных ди- ректоров. Мало того, и Семёнову с Сидоровым проходу не давал, даже вне работы, в айнрихтунге, в биллиардной по вечерам и выходным возле них тёрся, крутился, глазами сверлил... Шпионов уличил! От директоров он потребовал объяснительных, обвинил их чуть ли не в саботаже меро- приятий по режиму. А “мероприятия по режиму” — это, любезный читатель, на секретных предпритиях едва ли не главный элемент жизни; саботаж их — проступок нешуточ- ный... Кончилось нехорошо. Директора отправились к Тимо- фееву и потребовали убрать придурка с заводов. Карташе- вич кинулся было на защиту, но разгневанный Тимофеев рявкнул, и Бракина перевели помощником к самому Кар- ташевичу, чтобы конкретной власти над людьми ему не да- вать. “Вот ты и пиши ему фотографии!” в сердцах заявил Тимофеев Карташевичу... Это был единственный случай в истории “Титана”, когда Сам осадил режим... Однако Бракин, видимо, успел нагадить Семёнову с Сидоровым, потому что случилось вот что. Летом Семё- нов и Сидоров отправились в отпуск в один день с Бра- киным — так уж подгадались сроки! — и на одном по- езде. Но до Москвы добрались врозь: они — вовремя, а Бракин, оглушённый бутылкой по голове и жестоко, до полусмерти, избитый кем-то на брестском вокзале в ту- алете ресторана (по титановской традиции титанянин, возвращавшийся в Союз, три часа стоянки в Бресте ис- пользовал в ресторане, празднуя прибытие на родину), с тяжелейшим сотрясением мозга и с отбитыми почками попал в больницу города Бреста. Три дня его рвало, не- счастный мочился кровью: били, как показали обследо- вания, уже беспамятного, ногами по почкам и по голове. В Рудельсбург он больше не вернулся (Семёнов и Сидо- ров вернулись благополучно). Сокрушались и рядили потом на “Титане” о Бракине долго и по-разному; Семёнова с Сидоровым допрашивал сначала Карташевич, потом другие, незнакомые люди с не- запоминающейся внешностью; но злодеев, конечно, не на- шли. Тяжело было на душе у всех; режимщики ярились, но 147146 тень титана / вести себя стали аккуратнее. Память об инциденте посте- пенно притухла, но нет-нет, и поймает режимщик на себе злорадненький взглядик, и со значеньицем: ага, мол, и на вас управа всё-таки есть... IV Частная жизнь совсотрудников “Титана” являлась про- должением их производственной работы. Режим вообще не церемонился и частную жизнь от производственной не отделял: контроль за совсотрудником осуществлялся как на рабочем месте, так и дома. Пока ты за границей, мы за тебя отвечаем. Страдали не только сами сотрудники, но и их жёны тоже, жёны даже больше. По многим признакам было ясно, что совврачиха из гальгенбергской совполиклиники все диагнозы немедленно докладывала в режим. Карташевич был в курсе всех женских недомоганий. Поэтому женщи- ны поопытней и кое-как умевшие объясниться по-немец- ки предпочитали обращаться в титановский кранкенхауз к тамошней гинекологине; но подозрение, что и она стучит Прокоше, тоже имело почву... Кто и как проводит свободное время, Карташевич знал всегда. Выговаривал случайно встреченному на улице под- выпившему титанянину: — Слушай, ну почему тебя тянет наклюкаться в городе? Что, пиво в гастштетте у Марианны на Рудольфер-штрассе слаще, чем у Хельмута в айнрихтунге? — Это когда же?... эт самое... позавчера, што ль? Дык... просто мимо проходил... захотелось пивка... шо, низя раз- ве? — Та можно, почему низя?! Но когда ты в айнрихтунге, с тобой ничего не случится, я тя вижу... А в городе — мало ли што?! — И в городе вы меня видите... — резонно возражал ти- танянин. — Так а если што? — Да шо я, пацан, сам не разберусь? — Я те дам — “разберусь”! Ишь ты?! Ты мне это прекра- ти! Самостоятельный какой! Смотри у меня! — И Карта- шевич угрожающе тряс указательным пальцем под носом у проколовшегося титанянина. Режим поощрял пьянство, которому способствовал рас- порядок дня. На работу уезжали чуть свет, по-немецки, зато возвра- щались уже в полчетвёртого дня. Поев, мужики валились спать и недоспанное утром добирали днём. Режимом не рекомендовалось с четырёх до пяти звонить по телефону: тихий час в совколонии на Гальгенберге. А потом начинался вечер. Хозяин айнрихтунга Хельмут, ражий дядька лет 60-ти, с залысинами на крутом лбу философа, с густейшими чёрны- ми усами и бакенбардами, как у Ницше, всегда в безукори- зненно белой кельнерской куртке (поверх неё — стильный коричневый кожаный фартук буфетчика) — Хельмут в поло- вине шестого открывал своё заведение и выставлял на стой- ку буфета поднос с рюмками, уже наполненными шнапсом “Лунников” — относительно качественной гэдээровской водкой, весьма популярной из-за своей дешевизны. Пилось у Хельмута вольготно. Опрокинув пару рюмок, переходили по соседству в биллиардную; сгоняв там пар- тийку, возвращались к Хельмуту и выпивали ещё пару... Там, глядишь, кто-нибудь тебя пригласит разделить с ним компанию по пиву вдарить. К пиву грех не взять пятьде- сят грамм или сто... Закусить? Пожалуйста, всегда горячая венская сосисочка у Хельмута, салатик картофельный с лучком и майонезом... Чем не жизнь? Прокоша несколько раз заглянет, окинет отдыхающих внимательным взором, постоит на пороге, втянув, по своему обыкновению, луко- образную головку в плечи, несколькими тихими словами с Хельмутом перекинется, иногда даже с ним рюмочку во- дочки выпьет. Рюмка водки — сорок грамм — стоит марку; сосиска — пятьдесят пфеннигов... Зарплата у титанянина — две тыщи 149148 тень титана / марчей в месяц. При такой-то дешевизне — да чтоб не вы- пить?! И пили... И Лопухин однажды, не зная местных обычаев, жестоко напился. Произошло это, когда он угодил в так называемый “рун- д”(по-немецки “круг”). В один из вечеров он подсел к столику, за которым уже сидело подвыпивших человек семь. На него воззрились с весёлым и вежливым недоумением. Он догадался, взял у Хельмута подносик с восемью рюмками водки, поставил на стол. Все выпили. Разговор уже жужжал. Поднялся сосед Лопухина (им оказался Запара), принёс на стол ещё один подносик с восемью рюмками. Выпили, поговорили... Сле- дующий побежал к стойке, принёс восемь рюмок. Лопухин начал было отказываться, но ему разъяснили: ты же по- ставил каждому по рюмке, значит, каждый должен поста- вить тебе. “Остроумно!” вскричал опьяневший Лопухин. Восемь ответных рюмок он, глядишь, выдержал бы без последствий, да тут подошёл на пятом или на шестом вит- ке “рунда” девятый со своим подносиком, на котором уже стояли девять рюмок, и “рунд”, расширившись, закрутился заново... Мелькали лица; Карташевич несколько раз загля- дывал из бильярдной, ему развязно махали руками: ”Не беспокойтесь, Прокофий Анисимыч, у нас полный ажур!” Синеносый Приходько обнимал Лопухина по-отечески и жаловался ему на судьбу; и крик стоял вокруг такой густой, что казался физически осязаемым, плотным, как резина... В тот вечер Лопухин не помнил, как попал домой — единственный раз в жизни набрался столь свински. На пьянстве погорел Мурзин, золотой мужик, перво- классный спец, директор рудника Зифенвальд. Он дирек- торствовал диктаторски три года, вывел рудник в пере- довые по всем показателям и был назначен заместителем главного инженера “Титана” с прибавкой к зарплате в 650 марок. Накануне того дня, когда ему следовало явиться на приём к Тимофееву и занять свой новый кабинет в генди- рекции, благодарный коллектив совсотрудников Зифен- вальда устроил ему прощальный ужин у Хельмута. Мур- зина напоили целеустремлённо и жестоко. Малопьющий, Мурзин потерял способность к сопротивлению. Его гла- за завернулись к переносице так, что зрачки с радужным кольцом скрылись вовсе, а вместо них выкатилась обратная сторона глазных яблок. Страшный сидел Мурзин, бессиль- но ворочая бельмами... Карташевич приказал увести его до- мой. Его преемник и бывший заместитель его, Дмитренко, потащил его и на пороге кантины, на ступеньках лестницы, поскользнулся и выпустил Мурзина, и Мурзин упал, да так неудачно, что лицом проехал по всем четырём мраморным ступенькам... Подоплёка всем была ясна. Мурзин Дмитренку не ува- жал за низкую квалификацию и лень, но у Дмитренки было крепкая лапа в министерстве, и как Мурзин ни ругался, Дмитренко, как скала, оставался у него в замах. Мурзин в сердцах как-то пообещал Дмитренке, что он его всё равно выживет с “Титана”. Не выгорело... Через два дня Мурзин за грубое нарушение правил режима был откомандирован на Родину. Дмитренку утвердили директором Зифенваль- да, а в гендирекцию прислали из Союза другого товарища... V Конечно, и среди серого народца режимщиков попада- лись более или менее нормальные люди. Например, Буд- ка — Будков — не снискал себе такой острой ненависти титанян, как другие режимщики: может быть, оттого, что не имел интереса к частной жизни и режимных меропри- ятий в этой сфере сторонился. И в айнрихтунге проводил время по-человечески. За рюмкой его излюбленной те- мой было то, что он называл “теневой историей человече- ства”, главным двигателем которой, как он уверял, было масонство. — Благородство масонских целей — это брехня, миф, — говорил он громогласно, выпив водки и выгребая из ми- сочки солёные сухарики. — Благородные цели не требуют 151150 тень титана / покрова тайны, а масонские ложи все страшно законспири- рованы и потому не могут служить добру... А знаете ли вы, какой первый декрет подписал Кромвель, когда прогнал английского короля? Никогда не догадаетесь: о разреше- нии масонам вертаться в Англию. Карл их вытурил, всех до единого, остоп...ели они ему, всю жизнь английскую опу- тали своими масонскими лапами — а Кромвель их вернул. Значит, кто совершил переворот ручонками Кромвеля?! Во-о-от... И так они везде... Будка был первым, с кем у Лопухина установилось по приезде нечто похожее на приятельство. Остальные держа- лись от него как-то особняком... А Будка иногда по вечерам даже домой к Лопухиным заглядывал, и Татьяна Егоровна по-московски накрывала на стол. Выпивая и закусывая, Будка говорил, что он несосто- явшийся историк. И сильно выпив, признавался, что как согрешил однажды на втором курсе истфака МГУ, так и грешит, грешит, грешит до сих пор, и конца этому уж не видать... Светлые глаза его при этом делались грустными, и он, оглядывая Лопухиных, словно сочувствия у них выпра- шивал или даже отпущения грехов.................................... Пусть погуляет за границей. Ф. Достоевский Во вторник 6 августа 1968 года Лопухин отправился в свою первую поездку на Запад. Только начало светать, когда он вышел из своего коттед- жа. Представительская титановская “татра” — пятиметро- вый чёрный монстр — ожидал его у подъезда. Алексашка — в чёрном костюме и в белой рубашке с галстуком — тор- чал парадно на тротуаре рядом с автомобилем и при по- явлении Лопухина размашисто открыл пред ним заднюю дверцу. От Алексашки пахло хорошим одеколоном. Лопухин осанисто, с новым чувством, уселся на заднее сиденье. Алексашка отработанно юркнул на место рядом с водителем. Водитель был незнаком. Русый, молодой, смазливое и свежее мальчишеское личико, но холодный, надменный, равнодушный взгляд. И не вышел навстречу шефу поздороваться, сидел внутри, ожидая, пока усядутся. Костюмчик чёрный, модная розовая рубашечка с остроко- нечным воротником, галстучек тёмносиний. Манжетики на положенный сантиметр высовывались из рукавов пиджака. — Познакомьтесь, Сергей Николаич: водитель, Симаков Игорь Иваныч. Профессиональный дипкурьер, маршрут знает назубок, с Василий Евгеничем весь последний год ез- дил... “Ага, дипкурьер... Как же... Какой чин у тебя в гэбэ? лейтенант? капитан? за мной следить приставлен, или ещё что?.. А, да пошшёл ты!!.” Сын, если будет сын, будет называться Егором, в честь таниного отца, погибшего в конце войны. Татьяна Егоров- на его не помнила. Дочку же, если будет дочка, решили на- звать Варей — как мать Лопухина. До границы ехали меньше получаса. Автобан, весьма вы- щербленный и малоухоженный в окрестностях Рудельсбур- га, делался чем ближе к границе, тем глаже и шире, про- мелькнул вскоре и щит, известивший, что до Нюрнберга 228 километров, а до Мюнхена — 342. При виде этих назва- ний сердце ворохнулось. Алексашка протянул через плечо Лопухину зелёный диппаспорт. — В руки гэдээровскому полицаю не давать, — повели- тельным тоном (рудельсбургская подчинённическая угод- ливость испарилась) распорядился Алексашка. — Развер- нёте и покажете из машины, и всё. — А фээргэшному? — Нужны мы ему... Вскоре автобан сузился до одного ряда, стиснутого меж- ду внушительными металлическими оградами в бело-крас- ных косых полосах. Перед “татрой”, послушно снижая скорость до требуемых пяти километров, медленно полз синий элегантно-громоздкий “мерседес”, ещё дальше впе- 153152 тень титана / реди мелькал канареечно-жёлтый жучок-“фольксваген”, а сзади надвигался на багажник “татры” нетерпеливо газую- щий тёмно-зелёный БМВ. Наконец, совсем остановились, и в окне со стороны шо- фёра возникла голова в тёмно-защитной фуражке погра- ничника с гербом ГДР на кокарде. Лопухин, как и было сказано, показал голове развёрнутый на первой странице паспорт. Полицейский, помедлив, махнул рукой: поезжай- те, мол. Лопухин посмотрел в нежно голубевшее в этот тихий утренний час небо. Сзади, откуда они приехали, над Вос- точной Германией, уже бежали лёгкие розовые облачка, а на западе, над другой Германией, голубизна неба ещё чуть закрывалась туманной дымкой. Там лежал другой, загадоч- ный мир... А Россия, родимая сторонушка, была где-то в непредста- вимой дали. Мимо с рёвом промчался давешний темнозелёный БМВ, похожий на торпеду. “Татра” медленно прошла по искус- ственной “стиральной доске”, после которой серый цвет асфальта неожиданно сменился на розоватый. Мелькнул чистенький фахверковый домик под красной черепичной крышей; перед крыльцом домика стоял пластмассовый белый стол, а за столом Лопухин увидал пограничника в песочно-сером мундире; пограничник пил кофе, на столе пред ним помещался белый фарфоровый кофейник и кув- шинчик для сливок; на “татру” der Uniformierte, человек в мундире, не обратил ни малейшего внимания, при её про- езде зевнул во всю пасть. — Всё, Сергей Николаич, — бодрым тоном доложил Алексашка, — мы в Фэ-эр-гэ. Хайнц-Детлеф Балес оказался малорослым краснорожим малым лет пятидесяти (на самом деле ему оказалось сорок шесть, как выяснилось впоследствии за ужином). За очень сильными дальнозоркими линзами очков глаза его похо- дили на глаза огромной рыбины, но дружелюбная улыбка снимала неприятное от них впечатление. Когда Лопухин пригляделся к нему, он проникся к Балесу симпатией имен- но из-за этой улыбки: она принадлежала доброму человеку. В своём мешковатом, кое-как сидящем костюмишке Балес не походил на акулу империализма, даже на щуку не тянул, а был ни дать ни взять — агент по снабжению какого-нибудь заштатного заводика на Магнитогорщине или артели “Свет- лый путь” откуда-нибудь из-под Астрахани или Гурьева. В одну из начальных минут работы до Лопухина дошло, что чудодейственный порошок продаётся не просто За- падной Германии, а конкретно фирме “Балес ГмбХ” — т.е. частной фирме неприметного “снабженца”. — Так это вы и есть теперь владелец Тэ-второго? — наи- вно спросил Лопухин в первый же перерыв на мальцайт. Немцы здесь, как и в ГДР, работали истово, часто прерыва- ясь на перекусы с кофе — на “мальцайты”. Балес удивлённо воззрился на него, но тут же улыбнулся своей доброй улыбкой. — Я, а кто же ещё? Раз я его купил... — А зачем он вам? Розовая ухоженная мордочка Балеса сделалась ещё ро- зовей, а улыбка — ещё шире и добрей. — Продаю его переработчику и получаю свой бакшиш. — За сколько продаёте? После этого наглого вопроса Балес смутился оконча- тельно и даже на Алексашку просительно взглянул. Но Алексашка, как истинный переводчик, вышколенно мол- чал. Светловолосый и чистоглазый юноша-ариец, готовив- ший Лопухину весовые ведомости, стремительно поднялся и вышел вон, по дороге что-то гортанно бросив секретарше (тоже Бригитте, как и в Рудельсбурге). Та сорвалась за ним. — Вообще-то говоря, это коммерческая тайна, — мелан- холично, как аппарат, переводил Алексашка то, что мед- ленно и подбирая слова выкаркивал смущённый Балес. — Цену назвать я вам не имею права. В виде исключения — у нас об этом не принято говорить — могу вам открыть, что от Тэ-второго лично моя прибыль (я не говорю о пар- тнёрах и их процентах) в дойчемарках примерно от трёх- сот до трёхсот пятидесяти тысяч в год. Не так уж много, 155154 тень титана / но мне хватает... Я ещё торгую советской медью, никелем, хромом, кобальтом... Там тоже очень много работы, а про- фита меньше, но такова специализация моей фирмы. На полмиллиона в год выхожу. — А почему переработчик Тэ-второго не торгует со мной напрямую? Балес откровенно расхохотался. — Вы мне нравитесь, герр Лопухин. Герр Плахов таких вопросов не задавал! — Балес перестал смеяться и внима- тельно и быстро покосился на невозмутимого Алексашку. — Видите ли... Тэ-два проходит по списку ядерной тех- нологии. Поэтому веду эту тему я, частная фирма. Если американцы или англичане что-нибудь пронюхают, будет скандал. Вы ведь знаете, что официально Федеративная республика не имеет права доступа к ядерной технологии. — Балес ухмыльнулся и посмотрел на часы.— Время кофе кончилось. Пора за работу. В первый день за послеобеденным мальцайтом Балес предложил побыстрее расправиться с кофе и бутерброда- ми и оставшиеся двадцать минут употребить на прогулку к центральной площади Нюрнберга, где в прошлом году закончилась реставрация Лоренцкирхе. При слове “реставрация” вострепетало сердце... Лопу- хин поддержал идею прогулки, пожалуй, с повышенным энтузиазмом. Он в двух словах объяснил Балесу свою го- рячность — мол, зов души; всю жизнь занимался реставра- ционными материалами. Балес взглянул на него с непоня- той им пристальностью. Лоренцкирхе оказалась буквально за углом. По узкой и чистенькой булыжной улочке прошли два шага, сверну- ли налево — и Лопухин ахнул: таким мощно прекрасным предстал собор, внезапно открывшийся его глазам. Мир душе здесь, на земле, и угодный богу горний порыв духа вверх, к небесам — это явите, человеки, говорил собор суе- тящимся у его портала людям. Внутри было притемнённо. В узкие витражные окна проникал свет, но его едва доставало, чтобы видеть стены, статуи, надписи, высеченные по камню на стенах... Балес, снизив голос до шопота, рассказывал о том, как собор был разбит бомбардировками и как весь город участвовал в его восстановлении. “Хотя мы, немцы, в большинстве своём атеисты, конечно.” Вспомнился порушенный храм Бориса и Глеба в Новых дворах, обещание колхозника, сожравшего стеклянный стакан, взорвать его “к едреней матери”. Балес ходил по храму, рассказывал, гладил стены, перстами поглаживал каменные буквы надписей. После работы Балес пригласил всех на ужин в ресторан. Ужинали в ресторане городской ратуши, неизменном для всех немецких городов Ràtskeller’е. Огромный зал был разгорожен на небольшие кабинеты стенами из пышных комнатных пальм, лимонных деревьев, плюща и ещё ка- ких-то неведомых растений. В центре зала под сводами та- пёр на рояле наигрывал Шумана, Гайдна... Лопухин впервые в жизни ел так вкусно и много (каки- е-то необыкновенные мяса) и наелся доотвала, до сонной одури, до тяжкой дрёмы. Балес и Бригитта принялись было расспрашивать его о его жизни, о семье, но Лопухин едва ответствовал, поводя в воздухе вилкой — так он был сладко сыт. Тогда Балес сам рассказал о своём житье-бытье, о доме своём на взморье под Килем, о своей вилле на Рейне под Бонном, о своём любимом жеребце Олафе, и показал цветные фотографии жены, дочерей, зятьёв, внуков, дома и жеребца Олафа. Платить он Лопухину не позволил, заплатил за ужин сам — выписал официанту чек из своей чековой книжки, как в читанных Лопухиным романах. Лопухин вспомнил о зака- зе совжён — и официант принёс и поставил на стул ящик с “чинзано”, “мартини”, “мартино россо” и “мартино бьян- ко”. Лопухин полез было за деньгами, но Балес замахал ла- донью и выписал ещё один чек. Разомлевший Лопухин не протестовал — только и достало сил, чтобы поблагодарить Балеса взглядом. Ночевать поехали в Эрланген, где Балес владел неболь- шим отелем. Отель назывался “Bаyerischer Hоf ” — “Бавар- ское подворье”. 157156 тень титана / Чистенький, весь в коврах номер был с телевизором и с ванной, сверкавшей белизною. Погрузившись по шею в горячую воду, Лопухин почув- ствовал, как адски устал он за сегодняшний день. Граница, мальчишка-гэбэшник за рулём, Балес, документы с милли- граммами адского порошка и сотнями тысяч долларов... Всё это, и ещё мысль о будущем ребёнке, вихревым комком пронеслось в голове, и он погрузился в сон, словно утонул — мгновенно и сладко, но сны приснились ему муторные. Привиделась Москва, инвалид-телевизор, дымящийся па- яльник... Лопухин проснулся. Он энергично вымылся под душем. Спать расхотелось, как отрубило. Вспыхнула мысль: а ведь он остался один! И Игорь Симаков, и Алексашка дрыхнут в своих номерах. Та- кого шанса упускать нельзя. Он быстро оделся. По пустому коридору он прокрался на цыпочках мимо дверей Алексашки и Игоря Симакова. “Спите спокойно, дорогие товарищи!” Видел бы режим! Он не стал вызывать лифт; по застланной роскошным ков- ром винтовой лестнице спустился вниз, где был остановлен вопросом молодого, с иголочки одетого, в элегантных оч- ках портье: — Tаxi? (Вам такси?) Сразу вспомнил, что отель расположен за городом, и на- шёлся: — Ja, dаnke! (Да,спасибо!) И козликом выскочил наружу, в ночь. “Баварское подворье” располагалось под Эрлангеном, в лесистой местности. Пахло травой, хвоей, землёю. Вокруг фонаря, освещавшего подъезд отеля, в нескончаемом танце вились букашки. За кругом света угадывались стволы со- сен, и стояла особая тишина — тишина лесного мира, при- роды... Вскоре из темноты, классически шурша шинами по гравию подъездной дорожки, подкатило такси — длин- ный, пластающийся к земле “мерседес”. Едва слышно урча, “мерседес” принял в себя Лопухина и легко и плавно рва- нул в темноту по извилистому лесному шоссе. “Штадтцен- трум?” спросил таксист. “Йа!” В свете фар мелькали огра- дительные столбики с фосфоресцирующими стёклышками. Через несколько минут кончилась темь, “мерседес” нырнул под мощную эстакаду, по верху которой нёсся густой поток машин с ярким, прицельным светом фар; мелькнули мимо несколько уютно освещённых пустых улочек, похожих на игрушечные — и после крутого и мягкого виража такси остановилось на просторной площади. С колотящимся сердцем остался Лопухин один на брусчатке капиталистического города... Пустынная площадь освещалась огнём фонарей, сделанных под старину. Куда идти? Пружинистым шагом он двинулся по тротуару вдоль ярко освещённых витрин магазинчиков, мимо манекенов в изысканных одеяниях, сверкающих гор часов, брасле- тов, колец, невиданных игрушек, телефонных аппаратов, телевизоров, ковров, подушек, диванов. Он вдруг поймал себя на приятном чувстве, что ему радостно за людей, ко- торые придумали и сделали эту красоту, это ненарочитое изобилие. Не было ни страсти приобрести это, ни зависти к людям, живущим в этой стране и могущим любую вещь безо всяких очередей и предварительных записей в любой момент купить. Просто приятно было — брести вот так и глазеть на произведения человеческого гения... В такие минуты часто снисходит на человека философи- ческая грусть. Один, в чужой стране, в чужом городе, но- чью!.. И на Лопухина снизошла подобная минута. Где-то были Москва, и Посад его Никольский с синекупольным Николой (бедненький, бедненький он какой, Господи, скромняга Никола-то твой, — по сравнению со здешним нобилем Лаврентием Нюрнбергским!), и Кирилов с его мо- настырём... И кафедра с быстроглазыми суетливыми аспи- рантами, с враждебным насупленным Варенцовым — Боже мой, как это всё далеко!.. Так далеко, что и не существует, пожалуй, вовсе — во всяком случае, сейчас. Как у солип- систа герра Фихте: чего не воспринимаю — значит, того и нет... А вот гастштетт на углу со светящейся вывеской “Zum goldnen Bock” (“У золотого козла”) и рекламой пива “Schul- theiß” очень даже воспринимаю. И Лопухин, робея и пре- 159158 тень титана / одолевая эту унижающую робость, направил свои стопы к этой несомненно существующей пивной. Оттуда слыша- лась музыка, старинный шлягер, мелодия которого пом- нилась Лопухиным со студенческих ещё времён: “Dоminо, Dоminо, warum hast du so traurige Augen?” Слова мгновенно перевелись в нём сами собой: “Домино, домино, почему у тебя такие грустные глаза?” — И оттого, что он так легко понял этот обрывок старой песенки, робость испарилась, и жизнь этой враждебной страны сделалась понятной и не- страшной. Он ступил внутрь, огляделся (в баре было порядочно народу, синий дым слоился, и было шумно), высмотрил пу- стой столик в углу и направиться туда — мимо всех. В углу он расположился спокойно и на вопросительный взгляд бармена из-за стойки крикнул, как его учили рудельсбург- ские ветераны: — Erst mà’ Pils, bitte! (Для начала кружку светлого пива!) Он уже знал, что немцы, заказывая пиво, не используют слово “Bier”, а называют сорт: пильс (светлое), кёстритцер, хеллес, мальтц и т.д. Он выпил пиво, как заурядный немецкий бюргер, по- дошёл к стойке, расплатился, оставив на чай две с лишним марки, и спросил у бармена: “Kann ich Taxi bestellen? (Могу ли я заказать такси?)” — “Ja, freilich!”— вскричал весело бармен (“Разумеется!”) и набрал номер телефона. Такси по- явилось через секунду. Портье, который, оказывается, ожидал его, запер за ним дверь отеля и пожелал ему спокойной ночи. Когда он засыпал в постели, вдруг взошло пред ним лу- ковое личико Карташевича. — Это невинное ночное путе- шествие, если про него пронюхает Алексашка или Игорь Симаков, может запросто стоить ему работы. Он совершил кощунство. Он потряс основы. Он, взрослый человек, схо- дил один ночью в пивную и выпил пива. Он, носитель таких тайн... Следующий рабочий день в Эрлангене пролетел одним промельком; возни на сей раз с бумагами было больше. Из лаборатории каждые двадцать минут — хоть часы выстав- ляй! — приносили приёмо-сдаточные накладные; скрупу- лёзные немцы раскрывали каждую ампулу, порошок выве- шивали на манипуляторах до долей миллиграммов и ампу- лу снова запаивали. К вечеру выяснилось: несколько ампул лаборатория за- браковала. В одной не хватало сорока граммов, несколько других были загрязнены посторонними примесями. На не- досыпанную сбросили цену, а по загрязнённым Лопухин заупрямился: запечатывайте и отправляйте назад. Балес засуетился: ладно, мы их сами очистим, только цена будет ниже из-за затрат на доочистку, а накладные расходы, так и быть, за счёт фирмы. Нет, упёрся Лопухин; засургучивайте, и назад, в Рудельсбург. Балес озадаченно задрал брови, за- думался и вдруг взревел, наливаясь краской: — Zum Teufel! Scheisse! (К чёрту! Дерьмо!) — Он повер- нул на Лопухина выпученные рыбьи глаза. И расплылся в улыбке сразу же. — Я беру всё! Весь вес как есть! Доочистка полностью за мой счёт! Завтра, когда будем подписывать договор на следующую партию, забъём это в условиях. — Я подумаю, — сказал Лопухин. — А протокольчик испытаний, что там за примеси, чёрт бы их взял, дайте-ка мне... — Ладно, завтра получите, — перевёл Алексашка брюз- жание Балеса. Лопухин отреагировал мгновенно, как боксёр. — Никаких “завтра!” — вскричал он, играя предгнев- ную раздражённость. Он выхватил из толстых, покрытых рыжим пухом пальцев Балеса только что принесённые из лаборатории протоколы по грязным ампулам и сунул их го- лубоглазой Бригитте. — Сделайте мне термокопии! Прямо сейчас, при мне! Он ткнул пальцем на стоявший в углу комнаты аппа- рат термокопирования. (На “Титане” такой аппарат сто- ял в отдельной комнате-сейфе, копировал на нём только лично Будка и только по письменному разрешению Кар- ташевича.) — Это шантаж, — объявил он мрачно и вдруг захохотал, заухал утробно. — Вы, герр Лопухин, действуете как аме- 161160 тень титана / риканец! Горилла-ковбой с дубиной в руках. Кто вас учил так делать бизнес?! Это не по-европейски! — Никакому вашему европейскому бизнесу не учён! Ру- ководствуюсь здравым смыслом. И не люблю, когда хитрят! — Бизнес без хитрости всегда в убыток, — возразил Ба- лес. — Но в нашем конкретном случае я не хитрю. Просто деловые отношения между нами поднялись на новую сту- пень доверительности. Я согласен. Он сделал знак пальцем Бригитте. Та отдала Лопухину только что выползшие из нежно жужжащего чрева термо- копирера розовые, бархатистые на ощупь, тёплые ещё ко- пии. — Будем считать, что вы выиграли, мой друг. И сегод- няшний ужин тоже за мной. Аллес! На сей раз Балес повёз его с Алексашкой в старинный и очень дорогой ресторан “Der alte Freiherr”, т.е.”Старый барон”. Каждое блюдо приносил новый официант, вино, как подглядел Лопухин в карте вин, стоило пятьсот марок, и наливать его Лопухину тоже не пришлось: за каждым креслом торчал винный официант в чёрном фраке с фалда- ми и в белых перчатках. — Это моя любимая марка вина, — заявил Балес, усме- хаясь покровительственно. — Бургундское урожая двад- цать седьмого года. У вас в Москве вам такого вина не пить никогда. Переводя, Алексашка скороговоркой добавил от себя: ”Сейчас антисоветчину понесёт.” — Зачем социализму хорошие вина? Вам бы в России дороги построить сначала... А то считаете себя цивилизо- ванными, а дорог порядочных нет. Балес в таком роде говорил долго, уминая, как монстр, множество холодных и горячих закусок, пока, наконец, не подали мясо по-аргентински, «чурраско», которое ласкало нёбо и язык. Лопухину было стыдно, но он ничего не мог с собой поделать и ел с нескрываемым наслаждением. Балес тоже отдал дань превосходному мясу. У Алексашки от удо- вольствия слёзы на глаза навернулись. На десерт вместо мороженого принесли сладкое желе под названием “терамису”. — Люблю есть в дорогих ресторанах, — возобновил атаки Балес. — У вас таких нет. Приятное чувство, когда ешь в на- стоящем роскошном ресторане. Для этого мы здесь, на Запа- де, и живём, и работаем. У вас там дурацкое представление, будто мы относимся к работе как к священной корове. Япон- цы — может быть, но не мы! Мы работаем, мы выкладыва- емся, мы хорошо делаем своё дело — но для чего? Для вот этого. — Балес указал на стол. — Мы хотим денег для себя. А вы? Вы вкалываете — ради чего? Ради какой-то абстракт- ной цели: построения коммунизма, при котором все будут счастливы. Не пойму я вас, русских: на кой чёрт вам всеобщее счастье? Подумайте лучше о своём, о личном счастье. Стра- на счастлива тогда, когда люди, населяющие её, счастливы. Разве не так? Весь мир живёт, а вы боретесь, строите какое-то новое общество, которое никому из граждан ваших не очень- то и нравится. Ведь у каждого своё представление о счастье. Государственное устройство должно быть такое, чтобы каж- дый гражданин мог бы реализовать своё собственное пред- ставление о счастливой жизни для себя. А если ещё сюда же привязать евангельское правило — “поступай с другим так, как хочешь, чтобы поступали с тобой” — вот вам и цель и от- части средство великого и справедливого государственного устройства. А вас ваше Политбюро насильно гонит в рай. И в такой рай, который есть рай только по мнению Политбюро. И оно не спрашивает вас, хочется вам в такой рай или нет. И поэтому ничего у вас не выйдет с коммунизмом... Пройдёт много лет, и однажды ясным августовским утром Лопухин, выйдя на Арбат, вспомнит этот разго- вор. Со стороны набережной на Новый Арбат будет на- катываться ритмичный океанский рёв толпы: “Долой ка-пэ-эс-эс! До-лой ка-пэ-эс-эс!” У ресторана “Прага” проспект будет перегорожен милицейской баррикадой, а коренастый капитан ГАИ, наклонясь к окошку чёрно- го обшарпанного “мерседеса”, будет надсадно кричать водителю внутрь машины и трясти полосатым жезлом: 163162 тень титана / ”Нельзя туда, ты понимаешь по-русски или нет?!” А толпа вдали, у Москва-реки, будет неистовствовать: — До-лой ка-пэ-эс-эс! До-лой ка-пэ-эс-эс! Лопухин застрянет в толчее на узком тротуарчике возле роддома Грауэрмана. Случайно он столкнётся с прохожим, сутулым и очень пожилым, у которого по морщинистой щеке будет медленно стекать слеза. Он схватит Лопухина за руку поверх локтя и невнятно заговорит (тряся губами от сдерживаемого рыдания): — Господи, я не верю... — Он будет заглядывать, загля- дывать снизу Лопухину в лицо, ловя его взгляд. — Не- ужели коммунистам п....ц, а?! Вот счастье-то, господи... Дужил ведь, дужил! А думал, так и помру, не дождав- шись... Господи, неужели им воздастся за всё их издева- тельство над Россией, как вы думаете, а? Их будут обходить, раздражённо оглядывать... На- конец, старца людскою волною отнесёт в сторону, и Ло- пухин окажется на мостовой. Из обшарпанного “мерсе- деса” выскочит в этот миг досадливо махнувший рукой водитель, и Лопухин увидит, что это Егор, его сын. — Егорушка! — закричит он счастливо.— Его-о-о-ор! Для Лопухина пришло время набирания высоты. Побе- да над хитрюгой Балесом принесла “Титану” дополнитель- ную прибыль в шестьдесят с гаком тысяч долларов в месяц. Лопухина немедленно премировали: вне всякой очереди и бесплатно ему выделили “волгу” из резерва Тимофеева. Ма- шина была — новая: сиденья в целлофане, внутри непереда- ваемый запах нового авто; на указателе километража под си- ним прозрачным куполом спидометра стояла цифирка 12... Ключи от машины торжественно вручили на августовском партсобрании. Временно, до отгона “волги” в Москву, выде- лили ему бокс в гараже окружного комитета СЕПГ. С загрязняющими примесями в титаните Лопухин раз- бирался долго, но разобрался, в конце концов — заставив покряхтеть в раздумьях и директоров заводов, и всех глав- ных специалистов. Он же и предложил, используя запечат- ленную в доппротокол с Балесом допустимость загрязне- ния, специально не очищать столь тщательно порошочек — и тем самым себестоимость его снижалась существен- но... Главбух Приходько возлюбил его за это паче родного сына. Да и акулы-директора зауважали неподдельно — не за должность, а за дело. На гребне этой счастливой волны самопознания и само- становления он намертво поругался с партсекретарём Ли- совским. В один из вечеров Лопухин бился с Запарой в биллиард. Это было время, когда он ещё не внял совету Плахова и не учил вечерами язык (хотя, будучи в Эрлангене, поклялся себе засесть за язык всерьёз), а бездарно жёг досуг на бил- лиард, пиво и трёп в айнрихтунге. В разгар партии, уда- вавшейся ему, за которой наблюдало человек десять — с мужскими прибаутками, подначками и всем тем, что состав- ляет прелесть мужского общения без жён — в биллиардной появился Лисовский. — Прокоши здесь нет? — зычно спросил он, озираясь. — Был, да весь вышел, — банально ответили ему. — Ладно, остряки, кто увидит его, передайте, что я его искал... — Он уже направился было к выходу, но вдруг уви- дел Лопухина с кием в руках. — О, да тут Серёгу обучают ари- стократической игре! Тогда надо поболеть. Серёг, я за тебя болею! Лисовский был трезв, чем-то весело возбуждён, сверкал глазами. Надо сказать, что он нравился Лопухину: в нём присутствовал некий почерк — в поведении, в одежде, в манере держать себя с людьми. Высокий, холёный, краси- вый по-мужски, всегда в глаженых брюках и так далее... В общем — нравился! И Лопухин с удовольствием пожал протянутую ему руку. Правда, фамильярное Серёга его ко- робило, и он всякий раз говорил себе, что надо бы, выбрав минуту с глазу на глаз, попросить партбосса Серёгу оставить; да всё забывал за текучкой... Поздоровавшись со всеми за руку, улыбающийся парт- босс, стремительно подошед к раковине рукомойника, рас- 165164 тень титана / стегнул свои безупречно выглаженные штаны и звучно, не стесняясь, помочился в раковину. Все опешили... Он же, не- возмутимо стряхнув последнее, заправился, застегнулся и как ни в чём ни бывало присоединился к компании болель- щиков. — Дуплетом в угол, да, Серёга? — балагурно пошутил он и пихнул Запару в бок. — Отваливай, я щас Серёгу проэк- заменую. — Да нет уж, извините! — звонко отчеканил Лопухин и с треском припечатал кий к столу. — Я-то думал, я в билли- ардной, а тут, оказывается, личный сортир секретаря парт- кома! Я, наверно, ошибся дверью. В оцепенелом молчании всех он, повернувшись к по- бледневшему Лисовскому спиной, вышел вон. История, приключившаяся при свиделелях, разумеется, с быстротой молнии разнеслась по “Титану”. Стукнули и в партком при посольстве в Берлине. Но Лопухину никто ни- чего не сказал. Тимофеев, доверительно проинформировал Груздь, сначала разгневался, как Юпитер, но Карташевич его успокоил, приняв сторону Лопухина. Кончилось тем, что Тимофеев устроил якобы Лисовскому выволочку. Ли- совский, не получив отмщения, сделался Лопухину врагом. Следующим вечером за пивом в айнрихтунге приятель Лопухина Костя Довнар сообщил Лопухину по секрету, что Прокоша терпеть не может Лисовского, ненавидит его смертной ненавистью — Лиса Прокошу где-то обошёл; го- ворят, что Лиса сразу две “волги” вне очереди купил, себе и сыну; Прокоша был против, возмущался, но Лиса своим блатом в министерстве Прокошу передавил, и сотрудник Прокоши, режимщик одного из рудников, был перестав- лен в очереди куда-то назад. И здесь, за границей, жизнь показывала свой вульгар- ный лик. Завязавшись столь легко и естественно, на одном дыха- нии, роман и дальше тёк накатисто, незаметно поглощая утренние часы, захватывая и день, когда приходилось от- дирать себя от стола и отправляться на кухню. Роман отпускал не сразу; время от времени Татьяна Его- ровна, очнувшись, находила себя неподвижно стоящей с ножом, занесённым над наполовину обструганным вилком капусты; однажды, забывшись так, она сожгла заправку к щам. За продуктами она теперь ходила после четырёх часов дня, когда муж, как все титаняне, прилаживался соснуть. Подняв продукты в квартиру, она гуляла по безлюдным, паркетно чистым улочкам на склонах Гальгенберга среди вилл, думала о романе, но уже не в рабочем ритме, а рас- сеянно, прикидочно, приятно перепархивая мыслями. За “Художником” уже брезжил другой роман, свет которого занимался в видении прохладного летнего московского утра, и человек в белом переднике мёл двор церкви Успе- ния Богородицы, и доносился звон трамвая от Покровских ворот... Несколько раз пришлось откликнуться на приглаше- ние Довнар-Певневой и прийти на “коктейли”, которые та устраивала у себя дома для близкого круга женщин; там к Татьяне Егоровне отнеслись очень тепло, с пиететом даже, но она томилась: так тянуло к роману, что часов “коктейль- ного” женского трёпа было жаль как бесполезно потерян- ных; пару раз она пекла пироги и тортики и снесла в со- брание; и постепенно эти посещения “коктейлей” свела на нет; спасибо Лопухину: привёз ящик западных вермутов, женщинами почему-то обожавшихся; и этим ящиком Та- тьяна Егоровна как бы выплатила отступного. Постепенно её перестали туда звать. Женщины всё же не отставали. Часто звонила по утрам или днём, в самый разгар писания, Довнар-Певнева; на- конец, повадилась сама являться. Влетала мощно, поры- вистая, энергичная, как большая птица; коридорчик при- хожей делался тесен — её крупное тело требовало просто- ра. Татьяна Егоровна торопливо отступала в дверь спаль- ни, освобождая ей проход в гостиную; и Довнар-Певнева стремительно проходила мимо, поднимая ветер, обдавая запахом хороших духов, плюхалась в гостиной на диван, размётывая плиссированную цветастую юбку, и радостно 167166 тень титана / уставлялась в Татьяну Егоровну, словно после долгой раз- луки встретила любимейшую подругу. Карие глаза её си- яли пламенно; изящные ноздри тонкого, немного вздёр- нутого носика на веснушчатом румяном лице трепетали. Гостья начинала говорить, и о таких убогих и неинтерес- ных пустяках, что моментально делалось жалко времени, погибшего для романа. Тряпки, кожаные пальто какие-то, фээргэшное бельё в эксквизите — всё это были её темами. Однажды только она заговорила вдруг об интересном: о личном, о каких-то своих несбывшихся надеждах... но быстро сошло на пошлость; кончилось тем, что рассказала о своём любовнике, Толеньке Титковском, оставшемся в Солигорске (откуда они с мужем приехали на Титан). — От-т мужик, Таня! Всем мужикам мужик! А сравнить я могу! Их у меня было, слава-те-господи, шестнадцать штук; а у тебя? Татьяну Егоровну передёрнуло. Увидав выражение её лица, Довнар-Певнева смешалась, замолкла неловко; так и сбился разговор... Захаживала с досадной частотой Инна Ипполитовна, жена главного механика, жившая по соседству, через кот- тедж; всегда тщательно причёсанная, приухоженная, на- макияженная, с идеальными дугочками бровей, белорукая; она предлагала пройтись вместе подышать воздухом на бу- ковой аллее или звала в город по магазинам; Татьяна Его- ровна отказывалась и торопливо варила кофе. Инна Иппо- литовна пила его долго, медленно, держа чашку в пальцах обеих рук, отставив мизинцы. После неё на краях чашки оставались тёмно-красные неаккуратные следы губной по- мады. Она пила кофе и с наслаждением злословила о тита- новском женском обществе, в котором ей было “гнусно” и “душно”. “Вы, как интеллигентный человек, должны меня понимать”. Знала она о женском обществе всё. Она любила рассказывать (даже от вдохновения глаза иногда заводила к небесам, т.е. к потолку) обо всех флиртах, романах, изменах и будущих разводах всех титанянок и титанян. “Трушковы — помните таких? Ах, нет, конечно. Они за неделю до ваше- го приезда отбыли в Союз. Они как раз в вашей квартире жили... Так вот, как приехали к себе в Жёлтые Воды — мо- ментально подали на развод. У Трушкова с бухгалтершей Веркой Клочковой такой романище здесь крутился!..” Си- дела всегда подолгу — по часу, по полтора... Отведя душу в сплетнях, переходила к постановке “Царя Фёдора Иоанно- вича” со Смоктуновским, рассуждала о “Театральном рома- не”... “Мне, интеллигентке отнюдь не в первом поколении, так важны часы общения с вами, Танечка... Какое счастье, что вы приехали: есть теперь, с кем отвести душу!” — Это было мучительно. Но Татьяна Егоровна терпела. Она опасалась Инны Ипполитовны. Месть ей подобных, в случае чего, бывает страшной, непредсказуемой и без- жалостной. За кукольно-фарфоровой внешностью могла скрываться каннибальски-одержимая душа. Мягкие улыб- ки, грациозные движеньица запястьем, тихий голос — и внезапно проскользнёт гадюкой жёсткая интонация, свер- кнёт искоркой одна-единственная нотка — и словно разряд беззвучно взорвётся в атмосфере беседы, и в ясных глазах сверкнёт вдруг что-то чёрное, из бездны, ведьмино. И про- скальзывало, и взрывалось — когда речь заходила о распро- дажах, об очередях по записи на барометры, на сервизы “мадонна”, на паласы, на термоодеяла, на автомобильные холодильники и на прочую дребедень... Как-то мимоходом Инна Ипполитовна предупредила её, что Довнар-Певнева (она неизменно говорила “Довнариха”) “неровно дышит” к её мужу. Эту “интеллигентку” Татьяна Егоровна постепенно воз- ненавидела. Милы были Зина и Галя — простые женщины, жёны ря- довых трудяг — рудничных инженеров. Зина — конопатая, плоскогрудая молодица, неисправимая матерщинница, но очень весёлая и добрая; она очень мудро судила о жизни. Галя — постарше, уже за сорок, похожая на приземистую тумбочку, с золотым зубом на самом видном месте, смешли- вая и громкоголосая, с южно-русским аффрикативным “г”. Они забегали всегда на минуту-другую: видели, что Татья- на Егоровна занята, уважительно косились на заваленный исписанными бумагами стол. Разумеется, весь “Титан” был 169168 тень титана / у курсе, что Татьяна Егоровна в Москве работала собкором “Молодёжной правды”. Эти простые женщины, зная про беременность, заглядывали проведать, спрашивали, не нуж- но ль чего. С ними было душевно. Проще всего было с Райкой Ляпуновой, стукачкой кар- ташевичевой, информаторшей. Эта не требовала церемо- ний и сама не церемонилась. Прибежит — прямо в хала- те, расхристанная, благо, жила через площадку напротив, дверь в дверь — покажет, что “накопала” только что у Кор- на, торговавшего тканями на Маркт-платц, или в “экскви- зите”, попросит 200 марок до получки и шумно оскорбится за всех титанянок — на то, что Татьяна Егоровна купила мужу новый костюм в “эксквизите”, а себе — опять ничего. — Ты что, в самом деле?!! — кричала она гневно в таких случаях. — Да не я это ему купила, он сам себе купил! — Как это сам? Что это ещё за — “сам”?! — Да так: получил зарплату и купил. Я только выбрать помогала. — Так ты што: у него получку не забираешь?! — С какой стати?.. — Слушай, Танюха, ну ты вопще... Тебя арестовать надо! изолировать! Ты нам тут мужей перепортишь! — Так ведь деньги-то мужья зарабатывают, Рая, не мы... — Ну ты в сам деле, с Луны свалилась! Мало ли кто там чего зара-батывает! Деньги у мужа надо забирать! Пропьёт меньше! — Серёжа не пьёт... — Я в принципе!.. Ишь ты, волю им давать, козлам! Ко- стюм в “эксквизите” мужу за тыщу марок!! Это ж завтра и мой потребует! — Так и купи, порадуй мужика... — Ну да! щас! Когда в “титанханделе” за двести пятьде- сят висят?! Разбежалась! спотыкнулась! Во время работы Будка частенько захаживал к Лопухи- ну — так просто, потрепаться. Если Лопухин бывал занят, немедленно улетучивался, глаза не мозолил: не в своё дело не совался. Он же посоветовал: не хочешь спиваться, не тя- нет к спорту или к самодеятельности, — какое-нибудь най- ди занятие для души или рук, хоть вышивкой крестиком, что ли, займись, или гладью, но время вечерами посвящай чему-нибудь дельному, иначе хана: с катушек слетишь. Язык учи! Лопухин послушался: вечерами целеустремлённо садил- ся к телевизору, вооружившись, по совету Будки же, сло- варём; и вдруг — стихия языка захватила: главное было не лениться за каждым выхваченным из потока речи сло- вом лезть в словарь. И пошло, и пошло — вдохновительно успешно; невнятица теленовостей, футбольных репорта- жей и кинофильмов постепенно выкристаллизовывалась и делалась понятной и связной речью. И кончился август, и пришла мягкая тюрингская осень. По голубому небу резво бежали маленькие белые облака, и из окна спальни видно было, как тени от них просказывали по бурому полю, на котором летом так щедро желтел рапс. Я решил сам поехать. Хрущёв. “Воспоминания”. В начале сентября наступило улучшение. Са-еву за не- сколько дней ни разу не понадобилась ни таблетка, ни укол, ни пшикалка. Он воспрял духом и, презрев запрет обрадо- ванных врачей, отважился делать лёгкую физзарядочку в больничном лесу, средь елей, берёзок и дубов. Тело по-мо- лодому требовало встряски, движения. Он оглядывался, не видит ли кто, и осторожно помахивал стариковскими — су- хими, белыми — руками, двигал торсом... Пахучий лесной воздух сам собой, без усилия вдыхания, лился в лёгкие, невесомый, и лёгкие просили ещё и ещё. Как сладко было дышать беззвучно, без этого осточертевшего астмального давёжа! 171170 тень титана / В один из погожих сентябрьских дней, за час перед по- луднем, когда золотистое солнце взобралось на высшую точку своего небесного пути и оттуда ласково посматри- вало на Са-ева и грело его, Са-ев, только что помахавший руками и подвигавший торсом, медленно прогуливался по асфальтированной дорожке в больничном лесочке и хотел наслаждался жизнью. Он хотел думать о хорошем, о лёгком — например, о молодых женщинах, что всегда помогало ему и поднимало настроение; хотелось думать о журнали- сточке Тане, с которой судьба так счастливо свела его на миг пару месяцев назад... о её сладкой плоти... Но работа и здесь, в больнице, не отпускала. В последние недели, слов- но жучок, точило настроение давняя мысль о том, что нет замены министру спецпрома Марку Ивановичу Честному. Вот ситуация! Честной воевал вместе с Будённым ещё в первую, им- периалистическую; как и Семён Михалыч, дослужился до вахмистра. И в Первой Конной рубился дай будь, коман- довал полком. После гражданской, благодаря близости к Будённому, попал на верхи, прошёл мастерски все искусы, при Сталине уцелел; он выдернул Са-ева из заволжской глухомани, приблизил, в Москву перетащил... А теперь вот: Са-ев, как его куратор от Политбюро, будь любезен, ищи замену старику. 86 лет крепышу!! Здоровья — десятку молодых вместе взятых хватило бы! Но Брежнев брюзжит: убери на-хрен этого старикана, смеются же: самое старое правительство в мире! И правиль- но смеются, когда в министрах почти 90-летние старцы. “Интересно, как сам Брежнев запоёт, когда ему за 75 пе- ревалит!” Прилетел ветер, поласкал щёку и полетел дальше, при- нялся шуметь в листьях берёз. Испуганные им, несколько жёлтых листочков выпорхнули из крон, спланировали над травою и улеглись в неё, словно приговаривая: ну вот и сла- ва Богу, наконец-то покой... Са-ев чуть повыше застегнул молнию своего лёгкого спортивного свитера и услыхал сза- ди себя шум шагов по траве. Прямо по лесу, не по асфаль- там, к нему почти бежал Пригода в сопровождении дежур- ного офицера охраны, врача и симпатичной фигуристой медсестрички Клавочки. Клавочка держала в руке стакан, накрытый бумажной салфеточкой. Её милое курносенькое личико выражало старательность. Са-ев с удовольствием, с приятным волнением смотрел на её точёные ножки, на мелькающие в распахе халатика коленки. То, что под ха- латиком на Клавочке не было платья, а только трусики, угадывалось дополнительной белизной на чреслах. Са-ев непроизвольно вздохнул. — Выпейте, пожялушта, Владимир Григорьевич! — ещё издали крикнула ему Клавочка (она так мило шепеляви- ла!). Подбежав к нему, она сдунула салфетку со стакана и протянула ему ладонь с таблеткой на марлечке. — Что за пожар? — строго спросил Са-ев у Пригоды. — Выпейте, выпейте сначала, — фамильярно ответил помощник и кивнул на Клавочкину ладонь с таблеткой. — Сейчас скажу. Это очень важно. — Да что это вы мне тут?!. — державно возвысил голос Са-ев. — Экстренный рабочий момент, Владимир Григорье- вич. Выпейте. Он упихнул таблетку глубоко на язык, запил торопливо. — Ну, что там, Петя? — Леонид Ильич едет из Завидова, с охоты, и по пути заедет сюда. — Вот как?.. — насторожился Са-ев. —...Кто с ним был на охоте? — Маршал Хлопотов... Машеров... Цеденбал... Нови- ков... Мэлори... — Новиков? Хм... И что, вся эта хевра прётся сюда? — Нет. Леонид Ильич едет один. Это означало: будет разговор... Интересно, подумал Са-ев, врачей предупредили, чтобы они закатили в меня таблет- ку, или врачи сами допёрли? — Таблетку попросил дать вам я, Владимир Григорье- вич... — мягко проговорил Пригода. 173172 тень титана / Мысли читает помощник... Вышколился. Свою службу информации в лёнькином окружении создал. Молодец. Пора повышать, тогда толк будет. Оставить же человека в пике формы на помощнической должности — заржавеет, да и заматерелость сойдёт, вместо неё мох полезет. И меня же и предаст. Са-ев, однако, не подал виду, что доволен помощником. Деловито насупленный, осанисто и в меру скорым шагом проследовал через стеклянную дверь мимо вытянувшегося по струнке сержанта. К лифту вела красная ковровая до- рожка. Лифт поехал наверх легко, беззвучно, приятно... За чем едет Лёнька? Неужто опять о Честном?! Вряд ли. Здесь что-то поглубже. Он двинулся по коридору к палате. Пригода, держась чуть позади, говорил на ходу негромко, но отчётливо: — В понедельник Леонид Ильич три с половиной часа беседовал наедине с Косыгиным. Гуляли вдвоём в парке на даче. Во вторник и в среду встречался тет-а-тет с Полян- ским, оба раза по двадцать минут. За неделю у него пере- бывал весь генералитет... И ещё, Владимир Григорьевич: Самолётов умер. — Да? Когда же? — Сегодня на рассвете. — Туда ему и дорога. Смрад от него на весь це ка шёл. Гадина. Падаль. Я рад, что он, наконец, издох. Спасибо за хорошую новость. — Пожалуйста. — Пригода позволил себе чуть улыб- нуться. День разошёлся не по-сентябрьски жарким. Бабье лето... В синем не-бе таяли белые облака. Воздух не дви- гался. Если б не тот неуловимый, чуть горьковатый, запах прели, которым тянуло из лесочка, да уже не резко-белый, и приглушённо-золотистый цвет солнца, можно было бы подумать, что стоит июль... Но не было уже того буйства зелени, летней истомы и беспечности в дыхании природы, а — словно притихло всё грустно в ожидании скорых холо- дов. Да, сентябрь, сентябрь... Са-ев вспотел в своём чёрном рабочем костюме и осто- рожно расстегнул пиджак. Это не осталось незамеченным Брежневым. — Зачем же костюм чёрный, зачем галстук, Владимир Григорьевич? — укоризненно воскликнул Брежнев своим приятным баском с бархатистой хрипотцей. — Я к вам в гости по-простому... а вы!.. Са-ев улыбнулся: — Надоела больничная хламида! Захотелось человеком опять стать! Сам Брежнев был облачён в белый парусиновый ко- стюм, давно вышедший из моды, и на голове красиво си- дел белый же парусиновый картуз с твёрдым околышем и козырьком. Одеяние генсека не лишено было, несмотря на старомодность, своеобразного шика и, главное, очень шло к его плотной фигуре и гладкому бровастому лицу. В таком обличье он, наверное, командовал распашкой казахской целины. Два высочайших сановника Советского Союза неторо- пливо прогуливались по неширокой тропке в ухоженном лесочке цековской клиники. Впереди и сзади на расстоя- нии, необходимом для того, чтобы ничего не слышать, но всё видеть, маячили призраки охраны. — Разве это охота? — говорил Брежнев, выдувая в сто- рону от Са-ева дым сигареты. — Зверя напичкают снотвор- ным... Вы читали “Хронику короля Карла Девятого”? Ме- риме? Нет? Прочтите! (Са-ев читал, но сказал “нет”). Вот там описана настоящая охота. Королевская! А наша охота — кремлёвская. Для калек. Каковы правители, таков и их отдых. — Тогда зверя было больше в лесах, Леонид Ильич. Брежнев сделал гримасу. — Ладно вам, защитник старой гвардии... Знаете, как нас вчера назвала “Би-би-си”? “Клика пожилых джентль- менов, засевшая в Кремле”. — Леонид Ильич, мне “Би-би-си” не указ. Вам наверня- ка известно, что я считаю англичан нашими самыми после- довательными и злобными противниками; проще говоря, 175174 тень титана / отпетыми врагами. Что их слушать? В ближайшем буду- щем Европа будет плясать под дудку Западной Германии. Вот с западными немцами мы должны строить очень осно- вательную политику! Пока там более или менее левая ко- алиция у руля... ФРГ — это всемирный колосс. Вы знаете, что тайванские банкиры разместили недавно в Западной Германии свои авуары на сумму более чем четыреста мил- лиардов долларов? Вы представляете, что эти деньжищи наработают в Германии?! — Ну... вы известный германофил. Я говорил недавно с Хонеккером; он считает иначе. Кстати, мне он нравит- ся. При Гитлере в концлагере сидел; значит, есть закалка, опыт. Проверенный, убеждённый коммунист. Он объек- тивно — наша опора! Ульбрихт был прав, когда предложил его в преемники. — На это я могу сказать следующее. — Са-ев решил упрямиться, используя свою репутацию знатока герман- ских дел. — При Гитлере сидеть — не велика заслуга. Мил- лионы сидели. А вот убежать от него!.. Аденауэр тоже Гит- лера не жаловал, и Вилли Бранд... Однако они от Гитлера ускользнули, а этот комсомолец попался, что не делает че- сти ни его уму, ни его сметке... Извините, я вас перебил. Что же считает Хонеккер? — Западную Германию ждёт стагнация, а потом кризис. Концепция Эрхарда о какой-то там социальной экономи- ке — очередная уловка буржуазной пропаганды, потому что социальная экономика в условиях капитализма — это утопия, и, как всякая утопия, она принесёт страшные для трудящихся результаты. А выход для кризисной Германии всегда в истории был один: дранх нах остен. Поэтому на- шей стратегией в отношении Западной Германии может быть только силовое сдерживание... Са-ев вздохнул глубоко и ответил не сразу, разыграв за- думчивость. — Лукавит Хонеккер... Чтоб нам угодить; задание па- паши Ульбрихта выполняет: поболе денежек из нас вы- тянуть. Примитивное, лобовое сдерживание нам очень дорого обойдётся. В копеечку влетит! и уже влетает... С Западной Германией нам нужна отдельная стратегия в политике. Комплексная стратегия, многосоставная, очень гибкая. У нас в мировой политике совместных интересов больше с Западной Германией, чем с Восточной. Одно противостояние ФРГ и США дорогого стоит! В Западной Германии американцев и англичан ненавидят. На этом же надо играть... Ну да ладно, об этом не на ходу... Изви- ните, я увлёкся. Брежнев кивнул и почти демонстративно сменил тему. — Неудачная вчера была охота, — проговорил он, — ко- марья как в июне!.. А у вас тут комаров нету? — Вроде нет... я их как-то не замечаю... — О-о-о! А меня жру-у-ут! — Значит, кровь хорошая у вас, гемоглобина много. — Пригласил я вчера поохотиться вашего протеже: Но- викова. Уж очень он на слуху: куда ни ткни, везде — Нови- ков да Новиков! “Куда ж ты тыкал, интересно?” — подумал Са-ев. Брежнев сделал ладонь чашечкой и энергично двинул рукою снизу вверх. — Как будто сила его какая-то наверх прёт! Как заго- вор... А ведь вы его в своё время рекомендовали... Призна- вайтесь, Владимир Григорич: ваша работа? Вы его наверх и сейчас тянете? Са-ев пожал плечами. — Ни в малейшей степени, Леонил Ильич. Он уже сам- с-усам. Я должен вам откровенно сказать: он давно достиг своего потолка. Брежнев перебил его: — Вам доложили уже о кончине Самолётова? — Умер?! — хорошо, удачно вскрикнул Са-ев. — Когда?! — Сегодня на рассвете... Семьдесят четыре года, между прочим. У стариков, Владимир Григорич, есть одно свой- ство, которое много неприятнее всех других стариковских свойств: они чаще молодых внезапно умирают. И если при этом они не на пенсии, а при исполнении, то немедленно образуется кадровая дыра. У нас не только правительство старое и це ка, у нас и аппарат це ка стар, и резерв стар. 177176 тень титана / — Да, паршивое дело возраст... — негромко произнёс Са-ев, осторожно играя щупальцами. — Сейчас, когда мы, наконец, изжили хрущёвщину, только бы работать и рабо- тать... Но... пенсия зовёт... — Вас, Владимир Григорич, никакая пенсия не зовёт. Поправляйтесь-ка быстрее да за работу... Придумали себе болезнь и весь чехословацкий кризис проболели. Хитрец! Над их головами прошуршал ветер — сначала тронул самые верхушки дерев, потом, словно испытав свою силу и уверившись в ней, мощно взял пониже, набросился на лесок, зашумел в берёзах, выдувая оттуда жёлтые трепещу- щие листочки и с шелестом сыпя их в траву, под ноги собе- седникам. Сделалось зябко. Са-ев быстро застегнул пиджак. — Я вас не простужу? — спросил Брежнев с участливой миной. — Нет-нет, что вы... Леонид Ильич, у меня есть помощ- ник. Звать его Пригода Пётр Борисыч. 29-го года рожде- ния. Русский... на четверть хохол по отцу, на четверть — башкир по матери. С Украины, с Полтавщины. Три высших образования: МВТУ, Высшая комсомольская школа и за- очно экономический факультет. Неплохо знает немецкий, понимает по-английски. Эрудирован, знает литературу, музыку, любит оперу... словом, культура на уровне. Опыт работы подходящий, личные качества проверенные... Учи- тывая взятый вами курс на омоложение аппарата, рекомен- дую его на место Самолётова. — Мальчика?! На отдел ЦК?!! — Не такой уж он и мальчик. 39 лет — расцвет для му- жика. — Вместо одного протеже подсовываете мне другого? — Леонид Ильич, простите, буду откровенен. Новиков общий отдел не потянет. Он уже очиновничился, не брез- гает, кстати, личной местью людям беззащитным... а общий отдел це ка — это живая работа с живыми людьми, и каки- ми людьми!.. Он там наломает дров. — Ладно, подумаем, поконсультируемся... Я-то Пригоду вашего знаю прекрасно. Но как посмотрит на это Полит- бюро... Что с Честным? Решили? — Решил, Леонид Ильич. Са-ев сам несказанно удивился, когда лживое “решил” излетело из его уст. Но — произнёс “решил”, и решение пришло мгновенно, как озарение. “А ведь ты не за Новиковым приезжал, и не о Герма- нии потрепаться. Другое тут, другое...”, думал на обратном пути Са-ев, осторожно отвечая на расспросы генсека о здо- ровье жены и улыбаясь его шуткам. Длина роллс-ройса была немногим меньше ширины больничной аллеи, но Брежнев развернул громадную и, ка- залось бы, такую неповоротливую махину с миллиметровой точностью, не сделав ни одного лишнего маневра. — За Честного спасибо, — проговорил он на прощанье, высунувшись из окна лимузина. — К Хонеккеру, думаю, вы несправедливы, хотя... Да, чуть не забыл, — вдруг спохва- тился Брежнев и замолчал, выжидающе глядя на Са-ева, и Са-ев мгновенно, в эту же секунду, понял, что именно ради вот этого, “чуть не забытого”, и заехал к нему Брежнев. Са- ев приблизился и нагнулся к окну. — С нашими титанитовыми накоплениями пора рабо- тать. На Политбюро мы пришли к этому мнению. Такую сумму неразумно держать на одном счёте. Кстати, Чехосло- вакия нам очень дорого обходится; и чем дальше, тем доро- же будет... Подготовьте этот вопрос на Политбюро; к сере- дине октября успеете? Взвихривая за собой пыль и жёлтые листья, роллс-ройс мощно набрал скорость и ринулся прочь. Солдатики едва успели отворить ворота. Впечатление было такое, что, если б они замешкались, Лёнька, не задумываясь, высадил бы ворота клиники к чёртовой матери. Са-ев по инерции сделал несколько шагов вслед, потом повернулся и обмякшей, стариковски усталой походкой двинулся к больничному корпусу. Пригода откуда-то воз- ник незаметно и шёл рядом, за плечом, чуть отставая. — О тебе переговорил, — отрывисто сказал Са-ев. — О-о-о... спасибо, Владимир Григорьевич... — Из спасиба шубу не сошьёшь... поговорим ещё... 179178 тень титана / — Как вы себя чувствуете? — Хило... Сейчас, как проводишь меня, поезжай на работу, готов материалы на Тимофеева. Сдал я Честного, Петя, сдал... Тимофеева завтра ко мне, прямо сюда, часам к семнадцати... И ищи, ищи себе замену! Пока не найдёшь, не отпущу! И вот что... Слушай... Что из себя эта Клавочка представляет? Ну, непонятливый!.. Медсестричка эта ше- пелявая, которая надысь с таблеткой... — О-о-о, Владимир Григорич, да у вас всё, значит, в по- рядке! — сча-стливо завопил Пригода и разулыбался. — Организую!.. — Организуй-ка... А то — ишь ты: “спасибо”, видите ли... В палате он принялся раздеваться с виду бодро: быстро сбросил пиджак, галстук... и вдруг обессиленно упал в крес- ло, и Пригода увидал бледнолицего, отёчного старикашку с безобразно отвисшей нижней губой... Первым импуль- сом было: броситься к нему, схватить за эти поникшие ко- сые плечишки, влепить пощёчину, встряхнуть: не сметь, слышь, ты, стариковское отродье, не сметь подыхать, скот- т-тина! сначала дело сделай! Но — удержался, конечно; даже улыбнулся. — Распорядись-ка чаёчку... Почему жизнь не стоит на месте, а? Взяло бы всё и остановилось бы... Как хорошо было бы... Устал я... Чем Брежневу Честной не нравится? И кого сейчас вместо Тимофеева на “Титан” ставить?.. Что-то у меня сердчишко растрепыхалось. Позвони-ка доктору. И ты, кажется, грозился чай организовать? — Ох, простите... — Пригода рванулся к двери. — Постой. Как ты думаешь, зачем генсек приезжал? — Са-ев не подымал на помощника глаз, смотрел в пол. — Не догадаешься. Начинается работа с титанитовым счётом. Понял? — Надеюсь, что понял. — Своевременно Самолётов копытья отбросил. Счётом будешь заниматься ты. Лично. Со всей ответственностью. И кураторство над “Титаном” я передам тебе лично. Только ты. Понял? Я спрашиваю: понял?! Не молчи!! Осень 1968 года пролетела быстро, быстрее, чем лето. Часто лили дожди, а по утрам густые туманы липли к ок- нам. Листья долго не опадали, висели на ветках серыми тряпочками, пока вдруг в конце ноября не налетел с Ат- лантики ураган, каких Лопухин в России отродясь не ви- дывал. Ветром снесло ветхую крышу со старенькой окра- инной кирхи, обрушило несколько телеантенн на домах рудельсбургских бюргеров. В окрестных лесах повалило неисчислимое множество деревьев. Автобаны на Лейпциг, Дрезден и Мюнхен в нескольких местах размыло или за- валило оползнями. Радио с утра до вечера верещало о том, что на юге ГДР объявлено Ausnahmezustand — чрезвычай- ное положение. Через два дня ураган стих, засияли небеса и солнце, но на другой день ударили морозы, невиданные здесь: минус восемь—десять; только что отменённый аус- намецуштанд ввели вновь; голые деревья, трава, каменные ступени на Красной аллее, трамвайные провода и стены домов — всё покрылось тонкой сверкающей коркой льда. Когда дышал ветерок, слышался нежный хруст и звон сы- плющихся с веток льдистых осколков. Снега так и не выпало. Ушли морозы, и словно ощу- пью, в туманах, неслышно явился тёплый декабрь — с до- ждичком, с мокрыми асфальтами, с упрямо зеленеющей на склонах Гальгенберга травкой, с серенькими тихими деньками... Против отставки Честного никто не возражал, а вот с на- значением Тимофеева неожиданно застопорилось: двухме- сячная выключенность Са-ева из активных дел сказалась... В середине декабря только решилось дело: назначили-таки Тимофеева министром. На место Тимофеева на “Титане” поставили Вольперта. Накануне отъезда Тимофеев вызвал Лопухина. — Поведай-ка мне... — Он говорил в своей манере: бу- лыжники ворочая. — Кто такой... Голодец Павел Иванович? И что у тебя с ним?.. 181180 тень титана / Лопухин словно в яму рухнул. Он сразу понял: случи- лась катастрофа. Голова словно взорвалась, заболела мгно- венно: в висках заломило так, что он от боли готов был со стула на пол сползти. Дабы замаскировать свой испуг, он скоропалительно зачастил, даже не сообразив подумать: — Это мой близкий друг... коллега по работе... мы с ним в своё время... — Сидит твой друг! Диссидня!!! Критикант советского строя!!! Лопухин глаза в пространство бессильно таращил... — Этого только мне не хватало, — вдруг по-человече- ски, без булыжного перекатывания, проворчал Тимофеев. — Ну чего ты, как мальчишка, глаза-то прячешь?.. Сколько ж возни с тобой, оказывается... То Лисовский... то, глянь, друзья у тебя какие гнилые... Видите ли, “оккупация Че- хословакии” ему не нравится! “Нарушение прав человека”! Тьфу,... твою ма-а-ать! — И... теперь... чего... — пролепетал Лопухин. — Информация пришла к нам вчера вечером, по этим вот каналам. — Тимофеев пошлёпал себя по плечу паль- цами: жест, означающий погоны, т.е. “контору”, т.е. гэ-бэ. — Напрямую на Карташевича вышли, из Москвы. Он мне ночью позвонил, советовался, что с тобой делать. Одним словом, тебя не тронут, ты к нам по личной рекомендации Са-ева прибыл, и такую рекомендацию ни на какой козе не объедешь. Но! — Тимофеев навалился грудью на стол, посунувшись ближе к Лопухину, и напористо, гневно за- говорил шёпотом: — Ты, взрослый человек, работаешь на таком предприятии, с такой информацией — и позволяешь себе якшаться с разным говном, с антисоветской мелюзгой, которая только смердит! А потом отмывай тебя! Учти, я за тебя поручился лично перед Прокошей. Лично! Я в тебя верю, вижу, ты нормальный парень, ответственный, ум- ный, дело ведёшь хорошо. Но оглянись же на себя, на свою жизнь!.. Что это означает: поручиться перед Прокошей — ты, надеюсь, понимаешь? Давай уж откровенно: Прокоша — это слизняк человеческий, мразь, отброс! На войне он си- дел во второй линии окопов. Ты знаешь, что это означает? — Что, и самом деле были такие вторые линии? Я не верил... у нас... начальник отдела кадров в институте... тоже говорили... — Так вот. Знай, с кем имеешь дело... И строй свою жизнь, пожалуйста, на разумных основаниях, а не на меч- таниях. Извини за воспитательный тон, но я теперь на него имею право. Я не хочу, чтобы из-за неизвестно кого ты сло- мал себе шею. Голодец засел в голове не на шутку. О крахе своего дру- га Лопухин думал холодно; он размышлял, а не пережи- вал. Казалось неправдоподобным, чтобы сюда, в тихий тюрингский Рудельсбург, докатилась московская гэбэшная волна от Голодца, реликта прошлой, навсегда отшумевшей жизни. Он не допускал мысли, что инфантильные москов- ские шалости Голодца могут разрушить рудельсбургское житьё-бытьё с единственным для него шансом стать чело- веком. Господи, как сделались далеки от него эти Павловы поиски, Павлово умничанье. Где, где так неистово разыскиваемая Павлом глубина, где истина?! В чём она? Отдать себя на растерзание этим кнопконосым веснушчатым мальчуганам или обитателям палат с роялями, на крышках которых громоздятся кадки с фикусами? — зачем?? Не было ответа. Да, за случившимся с Павлом, за его арестом и неминуемой гражданской казнью светилась некая правда; но и в отсутствии разумного отве- та на вопросы, которые Лопухин задавал (кому? небесам?), тоже сверкала правда, и блеск её был мягок и убедителен. Конфликт двух правд не таил в себе муки. 1969 год они встречали дома. Карташевич пристал было к Лопухину: ты начальство, привыкай делать то, что надо, а не то, что хочется, и изволь уважить коллектив, встречай Новый год в клубе, со всеми! Татьяна Егоровна решитель- но отказалась идти из дому и позвонила настырному ре- жимщику. Только после этого режимщик отстал. Нагото- вили вкусного, стол ломился от явств; включили телевизор, западную программу, где мило пела о любви восходящая 183182 тень титана / западногерманская звезда Катя Эбштайн, миниатюрная курносая девочка: Ich bereue keinen Augenblick, den ich bei dir blieb... (“Я не раскаиваюсь ни в одном миге, проведенном с то- бою...”) Выпив шампанского, Лопухин не удержался, накрыл телефонный аппарат подушкой (поговаривали, что подслу- шивающие жучки были вмонтированы именно в телефо- ны) и рассказал Татьяне Егоровне о Голодце. Она в ужас пришла... Сериоженька, бросилась она на амбразуру, слу- чившееся с Пашей отвратительно, с ним поступили гадко, но таковы правила игры в стране, в которой мы живём, и не нам их менять. Таков порядок вещей! Лопухин: да я не спорю. Она: Паша не женат, он отвечает за себя; а мы ответ- ственны не только друг за друга, но и за нашего будущего ребёнка, который в мае родится! Лопухин: да согласен, согласен я! Но что я могу сделать? Что мы с тобой можем сделать? Она: Важно понимание, что Паша выбрал себе свою судьбу, свой путь — а у нас своя судьба и свой путь. Важно это понимать! От него надо дистанцироваться!.. Жалко, что он не женился. Это его б спасло от всех этих невыносимых глупостей! У него была невеста, очень симпатичная девоч- ка, прямо прелесть, Любаша Лучинская, не помнишь? Так он оттолкнул её своим антисоветизмом! Она испугалась! — Для меня это новость! — поразился Лопухин, жуя сочный “наполеон”. — Разве у Павла была невеста?! Она: да, и они очень любили друг друга. Так казалось нам всем. Но Пашка, видимо, свою революцию любил силь- нее, чем Любашу. — Какую, к чёрту, революцию! тоже мне, Че Гевара на- шёлся... Она: ну, уж так сильно не надо Пашку принижать. Че Гевара — всего лишь политический бандит, авантюрист, прохиндей, который нашёл свою нишу в политическом ла- тиноамериканском борделе. Наш Паша сделан из другого, русского, теста, на благородных дрожжах. — Я почему-то ассоциирую его с Белинским, — говорила Татьяна Егоровна. — Он так же искренен и страстен в не- приятии окружающей жизни, и так же намертво скучен в своих правильных и банальных идеях, и так же неопровер- жимо не прав в своей борьбе. Но есть на Руси такой сорт людей, что ж поделаешь! Какой-то болезнетворный микроб носится в русском воздухе... А внешность?! Все революцио- неры вообще — люди мрачные, насупленые, неулыбчивые, а русские революционеры — так просто жуть берёт! Исча- дия ада! Ты видел где-нибудь в учебнике истории или в мемуарах каких-нибудь хотя бы одну фотографию русского революционера, где у него человеческое выражение лица? Я не говорю уж об улыбке: в то время, наверное, на фо- тографиях не улыбались. Но ведь даже представить невоз- можно улыбающегося Белинского! или Мартова! или Веру Засулич!.. А бабушка русской революции Брешко-Бреш- ковская! Страшное, отталкивающее, неженское лицо... бу- лыжник... просто харя из преисподней! Какая уж там улыб- ка!.. Революцией занимаются люди с особой генной консти- туцией. Как есть прирождённые алкоголики, художники, лицедеи, воры... так и прирождённые революционеры, то есть разрушители, ниспровергатели, критиканты. Они не способны созидать; они жаждут только разрушать! Кстати, ты когда-нибудь видел, как Паша наш Голодец смеётся или улыбается? Лопухин даже рассмеялся от этого неожиданного на- блюдения: — Не-е-ет... господи!! Разговор перебился телефонным звонком, с переборча- тым треском донёсшимся из-под подушки. Звонила Дов- нар-Певнева, выпившая, поздравила Татьяну Егоровну и потребовала к телефону “самого”. Татьяна Егоровна помор- щилась, но трубку передала. Из трубки доносился гам бан- кетного галдёжа. “Ах, как жаль, что вас Танюша не пустила сюда. А я так хотела с вами покружиться в вальсе. Вы любите 185184 тень титана / вальс?.. А Танюша ваша ревнивая, ревнивая, а? Как жа-а- аль, что мы с вами до сих пор не знакомы, да? Вы такой сим- патичный, неотразимый... неподдающийся... а я коллекци- онирую неотразимых и неподдающихся. Всё равно вам от моих объятий не ускользнуть, вот увидите... Мы ещё с вами повальсируем...” После неё позвонила Инна Ипполитовна. “Мы тоже но- вый год встречаем дома, эта толпа так ужасна, не правда ли?” Даже Бригитта Раутцуз позвонила, поздравляла Лопу- хина долго и невразумительно, явно была пьяна, говорила витиевато; Лопухин и половины не понял; и Алексашка по- звонил, отметился... А во втором часу грянул междугород- ний: Плахов! Из Москвы! “Ну как вы там, титаняне? — орал вдохновенно. — А я уж здесь все операции сделал, кисту на почке вырезал, из больницы выписался, месяц уже припу- хаю на свободе, забиваю на всё с прибором и шампанское пью за ваше здоровье! Серёга, привези мне летом парочку барометров и пару зажигалок в виде пистолетов, это прода- ётся в сувенирном магазинчике в Нюрнберге прямо рядом с балесовской конторой! Подарить надо кой-кому! А ты и не знал, Серёга, что из Москвы к вам по автомату звонить можно? Эх, ты, наивняк, чему вас там Прокоша учит! Ты и мне в Москву по коду звонить можешь! Записывай номер кода, сын мой!..” И на этом связь прервалась. — Бдит Карташевич... — усмехнулась Татьяна Егоровна. Праздничное настроение пригасло. Лопухин выключил телевизор. Отправились в спальню, легли молча... Долго не засыпалось; в ночной тишине доносились с улицы звуки: шорох шагов, обрывки слов, смех, похожий на кудахтанье — народ после празднества расходился из клуба. — А как всё вроде бы хорошо начиналось... — вздохнула в темноте Таня. — Мы ехали за большими деньгами, думая, что деньги дадут нам свободу... хотя бы в будущем. Но это, кажется, иллюзия. Никто и никогда нам свободы не даст. — О какой свободе ты говоришь? — О той самой. На свете есть только одна несвобода: от внешних обстоятельств. И только одна свобода: личная. И есть только два пути борьбы с несвободой за свободу. Первый — это путь Павла: борьбы с порядком вещей, эти внешние обстоятельства рождающим. Второй — это путь наш с тобой: приспосабливание к внешнему порядку ве- щей таким образом, чтобы, играя по его правилам, как бы поддавшись ему, заслужить у него нечто вроде “отпуще- ния”, что ли... Так вот, “ныне отпущаеши” нам с тобой ни- когда не услышать. Разве только когда над гробом молитву отходную читать будут... Да и тому не бывать: мы с тобой коммунисты... — Танюш, я не собираюсь ни с чем бороться! На какое мальчишество ты меня толкаешь! Дурацкие слова: свобода, несвобода, борьба!.. Тьфу на эту борьбу! Мне нет до всего этого никакого дела. Я хочу жить по-человечески достойно и заниматься в конце концов, после всех этих “Титанов”, тем, в чём я петрю как профессионал: реставрационными материалами. — Я очень зла на Павла. Из-за его глупостей может рас- сыпаться наша жизнь. Хоть это ты понимаешь?! — Ещё бы!! Она замолчала и молчала долго; и вдруг сказала: — Я пишу роман. —?!! — О сюжете и прочем не буду тебе говорить ничего, чтоб не сглазить. Мои персонажи заняты выяснением места са- мостоятельно мыслящего человека в системе ценностей, сложившейся вокруг нас. — По-моему, есть две системы ценностей, если говорить твоим языком, — нетерпеливо перебил жену Лопухин. — Одна — во мне, внутри меня. Другая — вовне, снаружи. И эти две системы постоянно конфликтуют, и при малей- шем сближении искры трещат. От искр пожары занимают- ся. И всегда внешняя система передавливает внутреннюю. Внешняя сильней, за ней большинство. — У меня в романе не так. Искры, да... ещё какие! Но это оттого, что человек, уважающий свою внутреннюю си- стему ценностей, не поддаётся покорно давёжу внешней системы. Он сопротивляется. Это у человека в физиологии. 187186 тень титана / Он будет топорщиться, огрызаться, защищать свои ценно- сти, заставлять их уважать. И немаловажна форма этого со- противления. Мы опять возвращаемся к тому, о чём уже говорили. Есть лобовое сопротивление, в котором погряз Пашка. Это низшая форма. Она обречена на поражение. В конце Пашкиного пути — острог... тупик, душевные муки, бесполезные раздумья о напрасно потраченной жизни. Мой же герой находит... или найдёт... другой путь. Нужно бороться не с порядком вещей, как Пашка, а с основой это- го порядка — именно с той системой ценностей и с самими ценностями, на которых этот порядок зиждется! которые этот порядок порождают! Ведь наша беда — в поклонении ложным ценностям. Мой герой придёт к отрицанию рево- люционности как универсального инструмента передела общественной жизни. Именно отношение к революцион- ности как к универсальной ценности рождает все осталь- ные ложные ценности. — Это же крамола! Тебя посадят! Да и... что это у тебя за роман антисоветский! Вариация на тему “что делать?”, что ли? — Это вечный русский вопрос. Не ре-, а э-волюция, и именно в моральной сфере. Нравственность — основа все- го, а не экономика. От безнравственности все беды челове- чества. И экономика неэффективна от безнравственности управляющих и работников. Надо бить в одну точку: в мо- ральное несовершенство основ нашего жизнеустройства. — Какого нашего? — Советского. Только такая постановка может сокру- шить мировую несправедливость. — И ни что меньшее, кроме как на сокрушение мировой несправедливости, ты не согласна. — Не я, а мой герой. Он же русский человек. Настоящий герой настоящего русского романа. — Но ведь жизнь общественную, мысль и так далее дви- гают вперёд как раз такие, как Паша. — А вот это уже очень опасное и печальное заблужде- ние. Откуда оно взялось в русских головах? Это движение в ложном направлении. Благородство порыва не есть крите- рий истины. Такие, как Пашка, мешают ясному движению мысли. Они сбивают фокус, муть поднимают... — Ты меня не убедила... А тебя напечатают? — Напечатают. Роман-то антидиссидентский. Мы как- то не думаем, что получится, когда мы достигнем выстра- данной нами цели. Допустим: диссидентство победит; цель достигнута: советской власти больше нет. И — что? Даль- ше что? взамен? Ничего взамен, Сериожа, одни мечтания, как у Руссо или Монтескье. У диссиденции нет конкретной программы! Общие слова! А где нет ничего, начинается хаос. В семнадцатом мы это уже проходили. Что, через хаос ещё раз проходить? Это же самоубийство! Хотя то, что у нас творится, тоже, конечно, порядком не назовёшь... —...А сегодня ровно четыре года... — Чего? А-а-а... Да... Четыре года... “Ах, какие же мы молодцы да умницы”, подумалось Ло- пухину в последний миг перед тем, как отдаться наслажде- нию. “Рассудили всё верно, и довольны собой... Павло — в тюряге, а мы — в неге под пуховыми немецкими одеялами. Так кто же из нас прав-то?” Было привораживающее тепло Таниного объятия, было движение её ног, было её ожидающее дыхание, нежное прикосновение губ к мочке уха... и счастливый выдох и лёг- кий стон... Неказистая мысль о Павловой тюряге улетела и погасла в темноте спальни. Когда засыпал, звучала в мозгу милая песенка Кати Эб- штайн: “Ихь беройе кайнен аугенблик, ден ихь бай дир бли-и-иб...” Пройдёт много лет, и однажды в пасхальное вос- кресенье Лопухин будет непроизвольно напевать в себе эту песенку, сидя в тени ели, которую они некогда посадили с Егоркой и Варенькой на моги- ле Тани; он поймает себя на том, что в нём поётся эта милая песенка, и удивится: Бог мой, двадцать с лишком лет прошло, а я ещё помню это! И вспом- нится ночь, в которую пришёл к ним шестьдесят 189188 тень титана / девятый — год, когда родились Егорка и Варенька и ушли отец и Марина... Ночь та вспомнилась с деталями живыми, буд- то всё произошло вчера. Вспомнились какие-то случайные слова, танины внезапные испуганные взгляды, непонятно нервический смех... Тогда в полночь над Рудельсбургом вдруг ярчайше воз- горелось небо — словно гигантский пожар мгно- венно вспыхнул в городе. Таня от испуга вскрик- нула и уронила тарелку с инжиром. С улицы до- неслись крики. Таня и он бросились на балкон. Оказалось, что немцы, будь они неладны, в ново- годнюю ночь высыпают на улицы и с весёлыми криками пуляют в небеса накупленной под Но- вый год пиротехникой, и с треском, с громом и свистом носятся в чёрном небе красные, зелёные, голубые огни, осыпаются внезапные радужные дожди, мечутся зигзагами, взлетают над крыша- ми пышные огненные фонтаны, вырастают горы, медленно плывущие в бездонной пропасти небес, и вдруг огненные пики медленно преламываются и рушатся водопадами вниз... Европа, европей- ское веселье, которое когда-то Пётр I перенял было; да так и не прижились на Руси эти огнен- ные шутихи. В то пасхальное воскресенье долго будет сидеть у могилки Лопухин, погружённый в сладкие вос- поминания, а когда выйдёт за ворота, увидит Егор- ку, запирающего дверцу своего чёрного запылён- ного “мерседеса”, и с ним — Харитонова, таниного последнего мужа; и довелось-то мужику всего два года с Таней пожить, а вот досталось: и болезни та- нины, и похороны, и... Взыграло сердце, когда уви- дел, что Егорка обрадовался встрече, бросился к отцу — обнялись, обнялись, и глаза его так радост- но засияли!.. Первым Егорушка успеет: — Христос воскрес! — Воистину воскрес! — и они расцелуются. — Что нового, сынок? — спросит Лопухин. — Да как тебе сказать, па... Из партии вот на- дысь вышел. К...... матери! — Поздновато, — усмехнётся Лопухин с чув- ством превосходства. — А ты... что? Уже?! — ревниво сощурится сын. — Я ещё до двадцать какого там ихнего съезда... раньше Ельцина... Подойдёт Харитонов, который в первую мину- ту, чтоб не мешать, деликатно потопчется в сторон- ке. Они поздороваются, глянут друг другу в глаза. Похристосоваться как-то не получится у них... Вместе с ним и с сыном Лопухин вернётся к мо- гилке. — Па, напомни: у меня в машине есть для тебя подарок. Позавчера из типографии получил. Всё-таки издал я “Последний год Петра Столы- пина”! — воскликнет Егорушка. — Я думаю, мама радовалась бы. Для неё этот роман был принципи- альным. Она Столыпина просто оплакивает. Вот умница был! Поставил Россию на путь, ведший её к порядку. Ан да наслали супостаты Мордку Бо- грова... — Роковую роль сыграла пассивность государя, — скажет Харитонов.— Столыпин был человек ши- рокого ума и нестандартно мыслящий, а Никола- ша человек, конечно, святой и невинно убиенный, но упрямый, как... как не знаю кто. Его упрямство и сгубило империю... Харитонов вздохнёт. — Я, между прочим, твою маму в этом убедил, и она собиралась кое-что переписать, да вот не успе- ла... — Думаешь, разойдётся? — обратится к сыну Лопухин. — Уже разошлось, — ответит Егор. — Я весь тираж бирже продал. Уже заключил договор на 191190 тень титана / второй завод. Получу деньги — и начинаю мамин заветный четырёхтомник... У могилки присядут, помолчат... Солнышко будет светить мягко, как всегда на Пасху, тихий ветерок — поглаживать лицо, приятно ворошить волосы на голове, свободной от шапки. Харитонов покопается в своей авоське, извлечёт из неё цветы и пустую банку и с банкой отправится к крану за водой, а Егорка... Егорка вдруг обнимет отца (ни- когда не видал Лопухин от него ничего подобного и растрогается, даже слеза накатит) и скажет: — Приходи сегодня ко мне, па... Если Варя смо- жет, и её захвати... Я вас со своей будущей женой познакомлю... Да, па: наверно, женюсь! Дивным будет то пасхальное воскресенье 7 апреля 1991 года! Была весна, и небо сделалось голубым, и под таким небом, казалось, не может произойти ничего, несущего беду. Вольфганг Мертенс Вялая тюрингская зима, тихая и бесснежная, незамет- но — без февральских снегопадов и мятежных мартовских вьюг — превратилась в весну, столь же неяркую и негром- кую, с тёплым солнцем и паркими шелестящими дождями. Первой выстрелила листва на буках — нежного млечно-о- ливкового цвета. В воздухе поплыл горьковатый аромат пришедших в движение древесных соков. Постепенно Татьяна Егоровна прекратила визиты в го- род. Теперь по вечерам они с Лопухиным гуляли по Галь- генбергу. Им навстречу попадались совершавшие вечер- ний моцион немцы, обитатели здешних вилл — чинные, чистенькие, со значительными выражениями лиц; они здо- ровались, и мужчины при этом снимали шляпы и кланя- лись. Лопухин, на них глядючи, быстро перенял эту совер- шенно забытую у нас европейскую манеру и вскоре откла- нивался им в ответ столь же бюргерски непринуждённо. С приходом весны, когда двинулись всюду соки жизни, что-то нехорошее появилось в атмосфере “Титана”. Сначала в один из вечеров Алексашка и Будка, никогда не замечаемые в особом каком-то приятельстве, уединились за самым дальним столиком в айнрихтунге, пили водку с пивом и яростно ругались сдавленным шёпотом, сдвинув- шись лбами и непримиримо буравя друг друга налитыми глазами. Перед самым закрытием кантины они подрались. Удары кулаками по мордасам были звучные, хрусткие, все- рьёз. С грохотом сыпались стулья вокруг... Их бросились разнимать. Будка, матерясь дискантом, принялся свирепо биться со всеми. Вытесненный из круга драки, с кровоточа- щим носом, Алексашка заграбастал с чужого стола бутылку с недопитым пивом, схватил её за горлышко и, не обращая внимания на льющееся из неё пиво, напрыгивал колобком на спины окружавших Будку мужиков и размахивал бутыл- кой — силясь достать ею будкину голову. Пиво из бутылки лилось ему на рукав, мужикам на спины... Он рыдал — со- рвано, истерически. Примчался Карташевич. — Прекратить немедленно! — зычным тенором пропел он, сверкая очами. — А-а-а, ты здесь, кровопийца?!.. — завизжал Алексашка и с криком: ”Тебя-то мне и надо!” ринулся на него с кулака- ми. Из растерянно рассунувшейся толпы на подмогу Алек- сашке коршуном вылетел его недавний противник Будка. Он вопил: — Санёк, бей его, блядину! Зарежимленные, заинструктированные титаняне сочли за благо быстро ретироваться с ристалища при наличии та- кого не упоминаемого в инструкциях святотатства, как из- биение главного режимщика. Нештатная ситуация! Двое режимных драчунов принялись за Карташевича, и досталось ему крепко: от растерянности старик даже не за- щищался как следует, только мотал своей башошкой и всё 193192 тень титана / глубже норовил в плечи её спрятать. Кантинщик Хельмут вызвал фольксполицию, что было уж вовсе позором... Будка и Алексашка были откомандированы на Родину на следующий день. Скрыть скандал не удалось: кто-то стукнул в посольский партком в Берлин. Обычно такое безобразие Минспецпром заминал, предпочитая разбираться внутри. А тут явилась из Берлина комиссия... “Кто стукнул?!” — ярил- ся Карташевич, и под его глазом глянцевито сиял синяк. (“Ангел Ярое око” — острили по его поводу.) На третий день работы берлинской комиссии произо- шёл скандальчик погромче... Опять драка, и жестокая, и не- банальная. Подрались советские женщины, на улице, перед центральным книжным магазином на Маркт-платц, средь бела дня. Дрались с ожесточением, не поделив очередь за поступившим накануне в русский отдел магазина однотом- ником Булгакова с “Мастером и Маргаритой”, “Театраль- ным романом” и рассказами. Зачинщицами оказались не титанянки, а читательницы из воинского гарнизона. Ти- танянки разыгрывали из себя пострадавших — благода- ря Довнар-Певневой, которая якобы случайно проходила мимо, увидела в дерущейся толпе избиваемую Галину и по- спешила к ней на помощь, дабы выдернуть её из свалки; кто-то немедленно вцепился Екатерине Ивановне в волосы и выдрал шиньон, а заодно и очки с неё сшибли и растоп- тали... Этот скандал был особенно гадок, ибо произошёл на виду у испуганного и злорадствующего немецкого населе- ния; и потому разбирался с чрезвычайной пристальностью. Довнар-Певнева рыдала дни напролёт, пила сердечное, из квартиры не выходила, и Татьяне Егоровне приходилось у неё сидеть подолгу и успокаивать. Недоброжелателей у Довнар-Певневой хватало, и злорадства в её адрес выли- лось немало. Карташевич собирал всех женщин колонии и подробно разбирал, кто виноват, почему и т.д. Переизби- рать Катерину Ивановну не стали, но внушение она, Галина и все те, кто оказались в той злосчастной драке, получили. Ещё не стихли пересуды, грянула новая сенсация, пи- кантная: Груздя, человека в колонии заметного, застукали во время любовного акта с недавно прибывшей на “Титан” Люськой Поярковой, секретаршей директора второго за- вода. И застукала Груздя не кто-нибудь, а его собственная жена. Люська Пояркова приехала на “Титан” по блату: её отец был одним из первых среди московских шишек, и по- явилась Люська на “Титане” по рекомендации самого Про- мыслова... Только поутихло с Груздем — новый бац: Зина проворо- валась в “Титанханделе”! Украла две пары колготок... Опять собрали общее собрание женщин, опять по- шло-поехало... Зина отказалась писать объяснительную, никакого воровства за собою не признавала. “Это мне под- кинули!” Карташевичу, праведно гневному, всё ещё свер- кавшему фингалом со своего председательского места, за- явила перед всем честным собранием, что она колготок не выносит, в них тело не дышит. “Ношу только чулки! Все, кто со мной в сауну ходят, могут подтвердить! Хотите, про- демонстрирую?!” И не успел режимщик слова молвить, как она, словно канкан пляшучи, проворно взметнула юбку и явила его взору чулки на розовых резинках... Карташевич побагровел, непроизвольно ладонью глаза загородил, в от- вет на что взорвался в зале хохот... Словом, запахло база- ром, безобразием, вовсе “Титану” несвойственным, да ещё среди баб. Старикан опешил, сбился... На трибуну выскочи- ла Светка Клюева, жена только что прибывшего на “Титан” вместо Будки режимщика Сёмки Клюева, и принялась виз- жать, что другим, мол, не подкидывают в сумки, а почему-то Зине Фадеевой подкинули... и прочее в таком же подхали- мажном духе. Спасла Зину Татьяна Егоровна. Она, утиной перевалочкой доковыляв до трибуны, показала всем город- скую газету от третьего дня, где критиковалась городская фольксполиция за то, что увеличилось вдвое число краж в магазинах самообслуживания. “Неужели после этого вам, Прокофий Анисимович, непонятно, что это — провокация: мол, не мы, а русские воруют!” Зину и её мужа оставили в покое. Провели несколько громовых инструктажей, как вести себя в присутственных местах... 195194 тень титана / В айнрихтунг стали меньше ходить. Хельмут скучал за подносами с неразобранными рюмками. Мужики пили те- перь по домам, скрытно. В среду 30 апреля 1969 года Татьяна Егоровна дописала свой первый роман — “Художник”. Она поставила точку в чёрканой-перечёрканой рукописи... и почувствовала не- бывалую боль, от которой мгновенно ослабело тело. Ко- е-как она доковыляла до телефона и из последних сил на- брала 2-22 — удобный номер Райки Ляпуновой. “Рая, мне худо...”, успела пролепетать она, обессилено садясь на пол с телефонным аппаратом в руке, и всполошенным сознанием оценила давнишний Райкин совет — не запирать изнутри на ключ входную дверь. Ночью Таня часто вставала к Егорке, который простыл, тяжко вздыхал от насморка и хныкал, хныкал... Она вклю- чала ночник, брала его из кроватки, что-то делала с ним по- таённо, держась к Лопухину спиной и сутулясь, и шёпотом пела колыбельную. Лопухин лежал с закрытыми глазами без сна, слушал звуки тихой возни и думал о том, что отец и мать — это как небосвод над человеком. Как человек хо- дит под небом, так ходит он и под отцом с матерью; как бы далеко он ни был от них и что бы он ни делал, отец и мать, пока они живы, так же смотрят на него, как вечно и неот- ступно смотрят на него небеса, и защищают его нежно, как защищают его небеса. В четверг 15 мая 1969 года Лопухин был в Эрлангене. В три часа дня, когда они с Балесом после мальцайта возоб- новили оформление приёмо-сдаточных бумаг, из кабинета Балеса раздался необычный звонок. Это был аппарат пря- мой связи — то ли ВЧ, то ли ещё что-то электронное, су- персовременное — между Вольпертом и Балесом, который предназначался для исключительных случаев; им не поль- зовались ни разу за всё время функционирования проекта Т-2; звонили, после многократных предуведомлений, лишь для технической проверки связи. Поэтому Балес удивлён- но задрал брови, когда услышал непривычный уху пере- борчатый трезвон. — Небесный создатель, да это же Олег!! — наконец, до- гадался он и, бросив бумаги, ринулся в кабинет. Лопухин отправился следом. Он легкомысленно поду- мал, что наступает оживление в вечном и приевшемся сю- жете с оформлением рутинных бумаг... И на потемневшее лицо Балеса, на его ещё больше вытаращившиеся рыбьи глаза Лопухин смотрел с любопытством почти посторон- него, не предчувствуя беды. И только когда Балес протя- нул ему трубку, отводя при этом глаза, сжалось сердце. “Егорка?!” У Вольперта был тихий и непривычно хриплый голос. Накануне вечером, в среду 14 мая, в Никольском Посаде при родах умерла Марина. В ночь на 15-ое мая от сердеч- ного приступа скончался Николай Стахеевич. Девочку, ко- торую родила Марина, спасли, и она жива. Всё последовавшее за этим произошло словно в один миг, но миг этот растянулся на многие дни... В этот миг уложился и стремительный вечерний бросок через границу, из Эрлангена в Рудельсбург. Балес тогда впервые в жизни подписал оставшиеся бумаги без провер- ки, доверяя Лопухину безоглядно. В одиннадцать вече- ра Лопухин был уже на Гальгенберге. Таня — роскошно располневшая, медлительная — встретила его в прихожей бессловесно, глядела бездонными глазами, молча обняла, припала... От неё тепло пахло дитятей, грудным молоком, детским кремом, глажкой... До Москвы Лопухин добрался — по протекции Воль- перта — на военном транспортном самолёте, вылетевшим в полдень с маленького военного аэродрома под Цойленро- дой; в Москве на Курском вокзале выяснилось, что билетов на николопосадский поезд нет; пришлось звонить Чувял- кину и мчаться в министерство за бронью; ночь он провёл в поезде, и наутро уже вдыхал вечный запах пивного солода над вокзальной площадью Посада. 197196 тень титана / Гробы располагались один подле другого, и в глазах рябило от перемежения ярко-красного, ярко-белого, яр- ко-чёрного... Теснилась толпа. Она заполнила все окрест- ные кладбищенские аллейки. Тётя Надя, осунувшаяся, худенькая, невероятно похожая на маму, держалась вплот- ную к Лопухину и тревожно и жалко поглядывала на него из-под чёрной газовой косынки. Лопухин знал, отчего она тревожилась: для отца и Марины была вырыта одна, об- щая, широкая могила, и, значит, мама отныне навеки оста- лась в одиночестве, в другом краю кладбища. Марина лежала с тёмно-восковым лицом, между бровей — незнакомая глубокая страдальческая складка, из-за ко- торой казалось, что Марина вот-вот заплачет, обиженная такой несправедливостью жизни. Николай Стахеевич, на- против, был светлолик и спокоен... Отвратительно ударил по нервам сухой треск винтовочного салюта. Когда с гул- ким стуком полетели в могилу комья земли, Лопухин бро- сил горсть земли сам и помог тёте Наде, поддержал её за руку, но в нужный момент почему-то не уследил, и она упа- ла таки коленями в насыпь — вязкую, мокрую: с утра долго накрапывал дождик. В этот нескончаемый миг состоялся и визит к первому секретарю Николопосадского горкома партии. Секретарь вызвал у Лопухина острую и мгновенную неприязнь, пото- му что повадками и провинциальной холёностью походил как две капли воды на Лисовского. “Тренируют вас, что ли, на партсеминарах? Или мода у вас?” — подумал Лопухин при взгляде на умную, выверено скорбную, гладкую физи- ономию. Да, я уже поставлен в известность Москвой, торо- пливо выговорил секретарь горкома, мы сделаем для вас всё. Мне нужно, возвестил Лопухин, записать в метрику датой рождения девочки первое мая и срочно оформить её удочерение, чтобы я мог как можно скорее отбыть к месту моей командировки в Гэ Дэ Эр. Почему он так спешил, какая сила гнала его прочь отсю- да? — Секретарь горкома позвонил куда и кому надо, дал Ло- пухину в сопровождение человека. Человек провёл его по всем необходимым присутствиям. По закону возникала уйма формальных препон, на каждом шагу, но в Николь- ском Посаде высшим законом был секретарь горкома…. Лопухину в нескольких бумагах пришлось подписывать- ся за Таню (слава Богу, помнил и умел: две буквы Л и О и завитушка в конце — получалось не то Лоя, не то Лоз). Паспортные данные Тани, которые вдруг потребовались и которые, конечно, Лопухин на память не помнил, сообщил ему Чувылкин, которому Лопухин позвонил из очередного присутствия... К вечеру среды 20-го мая Варенька была уже оформлена как их с Таней дочь. На трапе в лицо ударил мокрый холодный ветер. По плоскому пространству дрезденского аэродрома серыми косыми столбами ходил дождь. Трап под ногами хлипко трясся от порывов ветра. Сноровисто держа свёрток с Ва- ренькой на сгибе локтя (маленькое розовое личико морщи- лось от холода), Лопухин пошёл по трапу вниз. У подножия трапа стояла машина — знакомый синий ди- ректорский “баркас-1000”; рядом с приоткрытой дверцей его Лопухин увидел Таню — в прозрачном целлофановом плаще с поднятым капюшоном поверх платья; прекрасное лицо её, обращённое к Лопухину, было мокрым от дождя. В сентябре 1969 года Лопухины побывали в своём пер- вом титановском отпуске... Из-за младенцев они не реши- лись ехать в минспецпромовский пансионат в Одессу или в Геленджик — хотя о море Татьяна Егоровна, не видевшая моря ни разу в жизни, мечтала страстно…. Отпуск они про- вели в Москве. Две недели они прожили на даче у Данилы- ча в Ильинском. Татьяна Егоровна ещё в Германии опасалась: из-за по- садки Павла атмосфера дружества в их кругу должна была измениться. Но в Москве разочарование превысило всякую воображаемую меру. Рассуждения симпатичного, бородато- го, вкусно пьющего водку Данилыча о свободе показались 199198 тень титана / пошлыми, до зевоты пресными. В них не было свежего воздуха. “Свобода от чего?” наивно кипятился её муж. “От всего!” заявлял гороподобный Данилыч, поскрёбывая тол- стыми пальцами волосатую грудь. “От советской власти ва- шей!” — “Возьми её себе! Разве в ней дело?” — “В ней!!” — “Ни хрена! Делай своё дело, а власть пущай сама по себе!” — “Я хочу делать одно, а она велит делать другое!” Спор на таком уровне и о таком предмете рождал тягостное чув- ство отчуждённости и скуки. Татьяна Егоровна уходила от спорящих во двор, где в широкой коляске под роскошной сенью елей и берёз безмятежно спали Егорка и Варенька. На былинно просторном дворе царствовала тишина, пахло травой и нагретой на солнце хвоей. Дни стояли тёплые, су- хие, безоблачные. В высоких кронах сосен шуршали, пере- прыгивая с ветки на ветку, белки; дятел долбил и долбил в лесу.… Когда зарядили дожди, уехали с дачи с облегчённым вздохом. Только переехали на Таганку, как позвонила Файка Ар- цыбашева, зам главного редактора из Русписа, когда-то за- кадычная подруга (вместе, втроём, с Марксиной, начинали в журналистике); Файке Татьяна Егоровна по своём приез- де из Рудельсбурга отдала роман. — Да где ж ты была, ну тебя к Богу в рай! — крича- ла Файка. — Я тут обзвонилась вся с ног до головы! Тут такие бои были! В общем, я твой кирпич протащила на редсовет! Цени, мать! Знаешь, каких рецензентов я тебе сделала?!. Оказалось: роман после ругани на редсовете был принят к печати. — Но учти: через Главлит будет идти года полтора. Так что губу особо не раскатывай. Ща графи-и-ик!.. Столько пи- сателей развелось, и все критический соцреализм разраба- тывают, все нетленки ваяют, все с претензиями. Недавно Войновича великолепную вещь зарезали, Зиновьева…. — Кто такие? — Да ты отстала в своей загранке! Это же первый ряд, живые классики!.. Мир, не успев заиграть красками, погас. Полтора года! Вместо подъёма — роман принят! будет опубликован! — уныние охватило... Татьяна Егоровна вообще с появлением в Москве пре- бывала в мутном настроении. Двухкомнатная квартирка их в Товарищеском переулке с её внезапно увиденной тес- нотою, со скрипучими половицами и шаткой лестницей, эта милая квартирка, в которой она родилась и выросла и которую она некогда так любила, теперь лишь раздражала её, и раздражение это было ядоточивым. — Если б не дом напротив окон, в окне их спальни виделся бы мастодонт на Котельнической набережной. Всё здесь, в Товарище- ском, словно пребывало в его тени... — Она скучала по сво- им трём просторным комнатам в Рудельсбурге; не хватало Lebensmittel’я с его выбором сыров, молок и мяс; не хватало тихих аллей Гальгенберга, дремлющих в благостной тени тевтонских буков; не доставало той удобной размеренности жизни, перенятой от аборигенов Гальгенберга, которая так славно организовывала их рудельсбургский быт. И к этому — один вид их убогого чёрно-белого телевизора “рекорд” вызывал дурное настроение. Вспоминалось, как воняла ка- нифоль в некий вечерок... Оживало, оживало всё последо- вавшее... И — небоскрёб: вот он, рядом..…. Тогда она впервые заговорила об обмене квартиры; Ло- пухин, к её раздражению, недоумевал: к чему? Она — сразу сорвалась на крик, несоразмерный с ситуацией; вдруг об- винила его в эгоизме: неужто не видит, что здесь и с одним дитём тесно, а уж с двумя?! (Спохватилась: почему не про- сто было сказать: “с детьми”?) Однажды на Таганку явился в гости хмурый, в сильном подпитии, Донат. Он держал себя противно. Когда распи- ли бутылку с Лопухиным и принялись за вторую, вдруг пу- стился обвинять их в жлобстве, заявил, что они перероди- лись, что коммунисты их купили марками и “волгой”, что ради денег они... — Да, мы кооператив будем покупать, пятикомнатный! — закричала, сама удивляясь, откуда в ней берётся этот крик, Татьяна Егоровна. — У нас двое детей, и мы не хотим 201200 тень титана / плодить нищих! И ещё мы дачу купим! И на этой даче, как и у Данилыча, мы будем с тобой пить, закусывать, трепать- ся о свободе и ругать коммунизм! Пьяный Донат вскочил, едва не упав при этом на стол, и, опрокинув с грохотом стул и хромая, шустро двинул на выход. Татьяна Егоровна бросилась следом, заступила ему путь, чуть не в грудь ему ладонями упёрлась. — Постой, Донат, ты же взрослый человек, уже седой вон весь! Что ты дуешься, как мальчишка? Чего тебе, вооб- ще, надо?.. — Скуш-ш-шно... ну вас к щ-щ-щёрту…... — Донат, послушай, — торопясь, заговорила Татьяна Егоровна, отталкивая лезшего к Донату с примирительны- ми объятиями выпившего мужа. — Донат, я роман написа- ла обо всём этом. О купленной свободе... о наших искани- ях... о нас, Донат! О тебе! О Павлике! Тараторила, чувствуя, что краснеет: вроде и правду го- ворила, а ведь лгала, Боже, как лгала!! — Павло в лагерях,… — непримиримо сопел Донат, — и меня, может, скоро загребут…. Прищурился хитро, глупо. — А почему вы не боитесь со мной общаться? Вы не на контору работаете, а? Ребятки? а? — Катись! — звонко и сорванно, по-девчоночьи, крик- нула Татьяна Егоровна. — Бездельник! Трепло советское! Вы только и можете все, что трепаться! Никто из вас дела никакого сделать не в состоянии! На другой день отрезвевший Донат, конечно, позвонил, повинился, требовал забыть…. “Это был не я!” Но всё это отгорело, всё это уже осталось в прошлом. Ибо утром, до его звонка, услав мужа в гастроном и в овощной, Татьяна Егоровна решительно набрала телефонный номер, начинавшийся на цифру 6.… “Аль-лё!” Голос был мужской, но молодой, почти мальчишеский. “Я бы хотела поговорить с Родион Родионычем”. “По какому вопросу?” “По личному. Только с ним. Он мне сам дал этот номер, и...… “Разумеется, этот номер мог вам дать только он. Я его лич- ный помощник. Считайте, что вы говорите с ним. Я вас слу- шаю. Назовитесь”. “Я Сарра Абрамовна Каценеленбоген.” “Так...… Слушаю.” “Я написала роман. Называется “Художник”. Мой псевдо- ним — Татьяна Лопухина. Издательство “Русский писатель” приняло его к публикации, но из-за Главлита поставило в план только на семьдесят первый год, потому что в Главлите и в издательстве очередь. А меня этот срок не устраивает по ряду личных причин, о которых Родион Родионычу извест- но. Так как Родион Родионыч обещал мне...…” “Всё! Ясно. Мы вам позвоним.” Они, ясное дело, не позвонили. Позвонила Файка — и в этот же день, к вечеру, когда за окном стемнело уже. — Таньча, я ни хрена не понимаю! Я полна негодова- ния! Я требую ясности! — Что такое опять?.. — Перед обедом позвонили из Главлита, срочно затре- бовали на литовку твой кирпич. Срочно!!! Ты можешь мне объяснить, что это за гадство?! Я сама повезла, курьеру не доверила. А там — мать моя женщина! все на ушах стоят! Главлит свою колотушку поставил за десять минут. Мать, это верх неприличия! Ты, уж коли такие звонки организо- вываешь, хотя бы предупреждай там своих, чтоб хоть меру блюли! нельзя ж так оскорблять всю остальную художе- ственную интеллигенцию! — Фая, они меры не знают... — Да?! Ну, ты, мать, и отколола номер!.. Но это не всё, ты дальше слушай! Только я в Руспис вернулась, меня к Главному. При мне подписали в набор!! Кто ты такая вооб- ще, а? Ты можешь мне сказать, что происходит? 203202 тень титана / Они меры не знают. Они меры не знают... “Художник” вышел в свет в январе семидесятого. К вось- мому марта в Рудельсбург среди титановских грузов при- был ящик с тремястами экземплярами. Цифру назначил сам Карташевич. Праздник советских женщин на “Титане” прошёл в тот год под знаком Татьяны Егоровны. Каждой жене совсо- трудника, каждой незамужней бухгалтерше и секретарше книжка с автографом Татьяны Егоровны преподносилась как подарок к празднику. Ей дали список всех совженщин “Титана”, с фамилиями и именами-отчествами, и она би- тых два дня надписывала книги…. Десять книг передали в титановскую библиотеку; в клубе прошла помпезная чита- тельская конференция; два десятка экземпляров Карташе- вич отослал в Берлин, в посольство — верхушке: совпослу, первому секретарю, атташе по культуре, ещё кой-кому…. И всем поимённо и с личными автографами Татьяны Его- ровны. Ходил почему-то именинником. Глянец на нём по- тух, когда “Литературная газета” разразилась неприлично поносной, даже злобной, рецензией, и за нею подтявкнула “Литроссия”. В “Огоньке” прошлись пренебрежительно…. Татьяна Егоровна выплакивалась, пока Лопухин пребывал на работе. В Москве было бы проще — сховалась бы от лю- дей, и вся любовь. А здесь жизнь — на виду, не скроешь- ся…... И вдруг Файка звонит — и принимается поздрав- лять! Татьяна Егоровна обиделась: “ты что, издеваешься?” — Дура, — кричала Файка, — в Москве твоя книга — бестселлер! С руками рвут! На чёрном рынке на Кузнецком ты дороже Цветаевой идёшь! За столько же, за сколько Па- стернакόвич! Мать, к тебе же слава пришла, успех! Насто- ящий! Поэтому продажная критика и беснуется, что её не спросили! Ты же правду рекла, правду! А кто в наше вре- мя режет правду в глаза этим скотам! Дурёха! Пока ты на подъёме, садись и валяй ещё роман! немедля куй, понима- ешь?! Куй, куй и куй! Он железный, пока горячий!! — Да, чуть не забыла, — продолжила Файка в другом регистре, деловито. — Тираж в сто тыщь уже разошёлся, мы хотим запетелить второй завод в двести тыщь. Гонорар тебе пересмотрим. — Файка назвала сумму, от которой у Та- тьяны Егоровны колени задрожали: это была как раз сто- имость пятикомнатной квартиры. — Устраивает? — Файка захихикала.— Договор пришлём по почте!.. Лопухин погрузился в дело. Сначала он отважился пред- ложить зубрам-директорам заводов то, что уже давно брез- жило в его голове, но что он считал дилетантством: перейти к вакуумной технологии закачки порошка в контейнеры. Директора встали на дыбы, но Лопухин доказал прибыль- ность этого, и Балеса завербовал в союзники. Балес смек- нул: с вакуумной технологией исключалась игра на ошиб- ках с обеих сторон. Приёмка-сдача удешевлялась.… Как во всяком деле, препятствия возникали на каждом шагу, но Лопухин всякий раз отважно и умно бросался в атаку и по- беждал. Ты какой-то нахрапистый стал, неодобрительно заме- тил Карташевич, когда Лопухин потребовал убрать от него присланного взамен Алексашки нового режимщика-рефе- рента — противного малого с независимыми, но дурного пошиба манерами и с очень неприятным, каким-то дев- чоночьим голоском. Дело, конечно, было не в манерах и не в голосе, а в том, что малый возомнил себя контролёром Лопухина и вздумал делать ему замечания по формальным моментам работы, а в один прекрасный день чуть ли не рас- поряжение ему выдал оформлять письменно заявки ему на перевод документов по выдуманной им форме. И вдруг от- казался делать перевод из-за того, что Лопухин его распоря- жение не выполнил! Взбесившийся Лопухин на глазах пе- репуганной Бригитты Раутцуз взашей вышвырнул наглеца из приёмной…. Поднялся скандал; дошло, разумеется, до Вольперта и даже до Тимофеева в Москву; Карташевич орал; но и Вольперт, и Тимофеев взяли сторону Лопухина. В результате Лопухин вообще остался без референта. От- ныне он ездил в Эрланген в одиночку, ибо язык уже знал, а переводы документов ему делали вне очереди в переводче- ском бюро гендирекции. 205204 тень титана / Он словно готовил себя к будущему, когда после “Тита- на” он вернётся к реставрации и своротит со своего пути всех варенцовых на свете. Идти к своей цели. Играть свою игру. Навязывать свои правила. Он горел этим настроением. Напористый огнь, рвав- шийся из него, расплавил хладнокровие созерцателя Бале- са, и тот, наконец, спросил его напрямую: что это с тобой сделалось? — Осточертело быть на побегушках, — ответил Лопу- хин. (Сам отважно изобрёл немецкий эквивалент: Ich bin überdrüßig, den Laufknabe zu sein! Оказалось, неплохо изо- брёл, Балес лишь чуть поправил: Ich hab’ über, den Laufbur- sche zu machen”.) — А чем ты занимался до тэ-второго? — спросил Балес. Лопухин рассказал о “Лого”, ничего не утаив. Балес рас- палился: открываем фирму! патентуем! я субсидирую! Оты- грай назад, мой дорогой друг, ответил Лопухин, я не хочу сидеть в лагерях…. Но Балесу, к удивлению Лопухина, мысль о молочке за- пала в душу. Однажды он сообщил Лопухину: эмульсию “Лого” американцы покупают у Разноэкспорта и с бешеной прибылью перепродают европейцам. — С твоего позволения, я этого так не оставлю! — зая- вил ему Балес. Был май семидесятого. Детям исполнился год. CARTHAGO DELENDA EST (1972, август — 1977, февраль) Ein Ereigniss hat einen Mann schlafl os gemacht. Er müht sich, sein Leben zurück und zuende zu denken; mit verteilten Rollen hält er über sich Gericht, klagt sich an, verteidigt sich und versucht, sich zu begnadigen, um endlich Ruhe zu fi nden. Doch immer, wenn die Spirale seiner Gedanke in der Schlaf absinken will, stцßt sie an andere Bruchstücke seines Lebens und wird von neuem in das unerbittluche Zwielicht der Schlafl osigkeit hochgerissen. H.-E. Nossack. Spirale. Roman einer schlafl osen Nacht 1. На рассвете в четверг 10 августа 1972 года Са-ев про- снулся в своей кунцевской квартире от ощущения завала в дыхательном горле, которое было вернейшим призна- ком надвигающегося приступа астмы. Пришлось звать эскулапов. День начался с укола американского эуфил- лина. В квартире, несмотря на закупоренные окна (ещё год назад квартиру Са-ева оборудовали японскими кондици- онерами, что позволило не проветривать комнаты отрав- ленным московским воздухом), стоял запах дыма. Вокруг Москвы горели торфяники и леса, и голубовато-белесый горький дым окутал город. С началом этих пожаров у Са-ева заболело сердце: под- давливало грудь слева и справа, постреливало под лопат- ку…. В этот четверг давило сильнее обычного. Поэтому с утра Са-ев на работу не поехал, а прибыл сразу на Полит- бюро. 1 Некое событие повергло человека в бессонницу. Он обдумыва- ет свою жизнь с начала до конца; распределив роли, он вершит над собою суд, обвиняет себя, защищает и пытается оправдать, что- бы обрести, наконец, покой. Но всякий раз, когда спираль его мыс- лей погружается в сон, обнаруживается что-то ещё, случившееся в его жизни, и её вновь возносит в безжалостный полумрак бессонницы. Г.-Э. Носсак. ”Спирали”. Роман бессонной ночи (нем.) 207206 тень титана / Вопросы были рутинные, незадевающие, и Са-ев всё заседание сидел бессловесно. В конце заседания Брежнев вдруг проурчал: — Прошу Политбюро утвердить моё предложение напра- вить Владимира Григорьевича Са-ева на лечение. Медики усиленно рекомендуют ему австрийский курорт...… — Бреж- нев заглянул в бумагу и проговорил чуть ли не по складам: — …Бад-Гас-тайн…... Бад-Гастайн, Владимир Григорьич. В Альпах. Говорят, этот курорт Бисмарк любил…. Какие сооб- ражения будут, товарищи? Спасибо... Владимир Григорьич! — Бас Лёньки журчал бархатисто: у него было благодушное расположение духа. — В Бад-Гастайне сейчас Вилли Брандт лечится, и нам сообщают, что к нему на следующей неделе Киссинджер пожалует. Вам нужно встретиться с ними нео- фициально. МИД всё подготовит. Вьетнамский узел развя- зывать пора. Без утряски проблемы Западного Берлина с американами не получается разговора о Вьетнаме. В Бад-Гастайне он встретился и с тем, и с другим, но разго- воров не получилось. Оба вершителя мировых судеб уверну- лись от какого бы то ни было серьёзного обсуждения пробле- мы. Его искусство напористого словесного маневрирования с сокрушительным движением к цели на сей раз дало сбой. Это означало закат. Всё внутри топорщилось, отказыва- лось признать, что вечерние сумерки приблизились вплот- ную, и горизонт меркнет неотвратимо. Оставаясь один, он анализировал неудачные беседы, и там и там обнаружил несколько поворотов, мимо которых он прошёл, не заце- пив, не сумев зацепить. А раньше зацепил бы обязательно!.. Угнетало одиночество. Уже больше года прошло, как Са-ев похоронил жену, и теперь он жил один в номере (где до него обитали несколь- ко баварских королей, два английских принца, Франклин, Фрейд, какой-то Брентано, — полстены были увешаны соответствующими свидетельствами в рамках из чёрного дуба). Один — ни переводчикам, ни помощникам, ни слу- гам не пожалуешься…. Это было не уединение, а отврати- тельное стариковское одиночество. Ничего удивительного, что именно здесь, где атмосфера пронизывалась токами мировой и европейской истории, в одинокие ночи ему пришла показавшаяся вдохновительно интересной мысль о том, что надо бы написать воспомина- ния, мемуары. А что? Генералы пишут — дружно, один за одним, как будто в строю шаг печатают. “Хрущ вон — на- диктовал два толстенных тома!.. Надо бы и мне...” Мысль увлекла. Ночами напролёт, мучимый бессонни- цей, старый вельможа, лёжа под невесомыми пуховыми одеялами, думал о мемуарах. Он перебирал свою жизнь. Приятно думалось о первой фразе. Он насочинял бездну первых фраз. Постепенно прорезалось нечто: “Я родил- ся в первый год двадцатого века. Однако подлинное моё рождение состоялось 25 октября (ст.ст.) 1917 года. В этот день мне исполнилось семнадцать лет. Я горжусь тем, что мой день рождения приходится на день рождения нашего великого социалистического государства. Я рос и взрослел вместе с ним.” Зачин показался подходящим; но вскоре посетило со- мнение: острословы из вражьего стана непременно отме- тят, что как он состарился, так и великое социалистическое государство его состарилось и одряхлело. В одну из ночей он привычно вертел в голове свой зачин так и сяк, и вдруг его охватил несказанный ужас. Он возник ниоткуда: ворвался в его мозг — и затопил всё его существо, словно плотина рухнула. Это был ужас перед смертью. Явилось осязание пусто- ты, бездны несуществования; вот она, бездна — рядом, тут: двинешься, шагнёшь, руку протянешь — а там и нет ниче- го, и руки нет, света нет; тьма…... Он сел в постели, спустил ноги на пол и включил лампу на ночном столике. Лампа осветила старческие сухие белые ноги, мосластые, в синих прожилках, словно мраморные; бугорчатые колени...… “Смотреть противно”. Захотелось свежего воздуха. Упираясь жилистыми ручками в колени, Са-ев поднялся с постели и, стараясь не шаркать (с гадливым негодованием обнаружилось, что это не так просто), направился к балкон- 209208 тень титана / ной двери. На пути валялась плоская груда газет (Wiener Kurier, Die Zeit, Süddeutsche Zeitung) — которые он читал на сон грядущий; он любил читать свежие иностранные газе- ты, понимая читаемое процентов на семьдесят; отчёркивал, что его заинтересовывало, и утром переводчик усаживался письменно переводить. Он прошёл прямо по газетам — лень было их отодви- нуть ногой. На балконе он окунулся в приятно прохладный воздух. Он закутался в халат и уселся в просторное плетёное крес- ло. Инфернальный ужас оставил его, но в мозгу свербило: как, неужто отмерен уже час, и вскорости меня уже не будет вот под этими звёздами?.. Звёздная тирольская ночь послала ему воспоминание о другой ночи из другой жизни. Там, в той жизни, ему было всего десять лет, и он лежал поверх каких-то мягких тю- ков и мешков на палубе парохода, который, размеренно шлёпая колёсами, медленно влёкся по ночной Оке мимо лесистых берегов Мещеры…. Десятилетний мальчик смо- трел на звёзды. Они словно звали его…; они притягивали его. Казалось, протяни руку — и прикоснёшься к сияющей звёздной завеси...… И мальчик поднимал к звёздам руку, и сразу видел, как мала и немощна его рука и как далеко, сладко далеко до неба и звёзд. Старик усмехнулся грустно: помнится, помнится та истомная ночь... Старик осмотрел небо в поисках Большой Медведицы — единственного созвездия, которое он умел различить. Не нашёл...… Звёзды, пароход — когда это было? Скорее всего, в девятьсот десятом году, когда отец с матерью пере- езжали из Серпухова на Урал, в Сосновое....ещё ночь — та ли, другая?.. Он спал крепко, мать даже сердилась на него, пока добудилась. Пароход стоял у ярко освещённой пристани; мать сунула ему какой-то узел, он поволок его по палубе, цепляя по дороге за такие же узлы…. Что было дальше? Он помнил переменчивую игру фонарного света и теней на лице дяди Шуры в толчее ноч- ной пристани; у дяди Шуры была жиденькая бородёнка и некрасивые усы; но на лице дяди Шуры лучились такие до- брые и полные любви глаза, что мальчика сразу потянуло к дяде. Никогда и нигде он не испытывал такой тихой и тё- плой заботы и любви, как тогда, в баснословно далёком десятом году, когда они несколько дней гостили в Неми- лове у бездетных дяди Шуры и тёти Лизы. Дядя Шура был священником и служил — вдруг вспомнилось! — в Вознесенском соборе…. Тётя Лиза потчевала племянника. Тайком от матери носила ему квас с ледника — мать ему не позволяла холодного, у него тогда уже бронхи слабые были, чуть что — сразу кашель. Пироги пекла тётя Лиза — со стерлядью, с грибами, с луком-с яйцами, со смороди- ной…... Оказывается, он помнил жаркий, головокружи- тельно сдобный дух, каким дышала печь, когда оттуда вы- нимали противень, полный пухлых золотистых бокастых пирожков.… Нет уже тех дней, давно сгинули в небытие дядя Шура и тётя Лиза. Старик засопел. С каким ожесточением вспоминал он в поздние лихие времена, что у него в близких родственниках были поп с попадьёй!.. Ни в каких анкетах он никогда об них не упо- минал; и Треславль с его Немиловым, и Вологду, и даже Кострому на всякий случай стороной по широченной дуге всегда объезжал, и в командировки в Ярославль старался ездить как можно реже; шарахался от этих благословенных мест, будь они неладны.… А Немилов — как он нынче назы- вается? Какой-нибудь Рогачёвск, небось — был, помнится, на Вологодчине неистовый (скорее всего, полусумасшед- ший) секретарь окружного комитета партии по фамилии Рогачий, коллективизацию проводил. В тридцать втором его зверски, до смерти, замучили олютевшие от его при- теснений крестьяне. Герой! Именами таких рогачих много тогда городов называли…... Кряхтя, старик выкарабкался из кресла и прошаркал в номер, злясь на то, что не получалось не шаркать. Вот но- 211210 тень титана / вая напасть! Представить, как он, шаркая, приходит на за- седание Политбюро!.. Он доплёлся до стенного бара, нашёл там фужер и бу- тылку минеральной воды “Аполлинарис”. Выпил барха- тисто-шипучей воды, постоял, отыкивая.… Надо бы спать, поздно уже — но пышная постель с шёлковыми простыня- ми отталкивала, как опостылевшая женщина. Тянуло на балкон — прочь от света, в ночь, в темноту, в воспомина- ния, в другую жизнь. Не доставало больше сил сдерживать мысли о дяде Шуре и тёте Лизе. Когда в двадцатом он, будучи уже комэском, оказался по оказии в Немилове (уже не помнил: то ли он со своим эскадроном гнал банду хорунжего Есипова, то ли банда хорунжего Есипова его эскадрон гнала), отец заик- нулся: мол, замолви-ка словечко Мулерману за дядю Шуру, Мулерман арестовал его как священнослужителя, и тётю Лизу с ним, — он, двадцатилетний сопляк, чуть ли не за маузер свой схватился, заорал на отца; не помнил, что орал тогда — зашёлся в истерике, как слабонервная институт- ка, давился в крике, ногами топал.… (Мулерман, командир особого отряда ЧК, был бешеный, за слово мог пристрелить на месте.) Отец, мужик, которого не согнёшь и на мякине не проведёшь, тяжко глядел на него, пока он изгалялся пе- ред ним в оре, а когда он изошёл, плюнул сыну под ноги. “Когда ты против Бога прёшь и против царя, я тебя про- щаю, дурака: Бог тебя накажет. А щас ты бесисся, потому как трус, жидёнка Мулермана боисся. Тьфу!!”. И отец об- ложил и советскую власть, и сына страшными словами... Мулерман тогда дядю Шуру и тётю Лизу расстрелял. Через полгода отец помер; сын его в то время налаживал совет- скую власть в Поволжье и даже на похоронах не был. Так и не объяснились... Жизнь неслась вскачь, в злобе, ожесточе- нии, обесценив и обессмыслив всё человеческое. “Боже, дай силы и ума хоть сейчас-то не врать себе…”. За что он дрался, стиснув зубы? Ради чего ярился всю жизнь? Старик почувствовал удушье, но хрипа астмального не было; давило сердце. Он покосился на телефон возле по- стели, но идти и звонить врачу поленился. Он проглотил таблетку, лежавшую в кармане халата. Одно воспоминание тянуло, как сеть, грозди воспомина- ний других. Ради чего он, в тридцать восьмом курировавший мо- сковскую науку, прицепился к несчастному профессору Во- лынову? Астроном из МГУ, господи, чистенький интелли- гентишко со старообразной бородкой клинышком.… Вы- числил комету, которая проходит рядом с Землёй один раз в четыре с половиной миллиона лет, и назвал её “Россия”. Кто-то походя поинтересовался у него в кулуарах: а пошто, батенька, “Россия”? Назвали бы “СССР”… или “РСФСР”.… Такой и страны-то, России, нет.… “Как это нет?! — возму- тился звездочёт. — А куда ж она делась, позвольте полюбо- пытствовать?!” Вот об этом его ответе и стукнули. И ведь вяло так стукнули…, необязательно, нетребовательно. Но он, начинающий советский руководитель Са-ев, вызверил- ся, вцепился в профессора по-псиному и не отпустил, не от- пустил...… Профессора, как тогда говорили, “за жопу и в конверт”. Сгинул звездочёт в лагерях... В ночной тиши послышался мягкий шелест мотора. Кроны деревьев за парапетом балкона на миг высветились скользящим светом фар, и старику почудилось, что за бал- коном вовсе не ветки деревьев, а сплетения лиц призрач- ных ночных существ, пристально наблюдающих за ним из темноты. Под самым балконом легко скрипнули тормоза. Старику сделалось любопытно. Он выкарабкался по-кра- бьи из кресла и глянул вниз. Перед приглушённо освещённым подъездом отеля рас- пластался длинный чёрный “бьюик” с открытым верхом, а рядом, не стесняясь света фар, застыли, переплетшись в объятии, мужчина и женщина. Они целовались. Браслет на тонком запястье женщины, попав в свет, словно подмигнул Са-еву. Светлый клубный пиджак мужчины переливался искрами в лучах; в безукоризненно скошенном проборе его было что-то от шика двадцатых годов. Са-ев смотрел.… Они на миг прервали поцелуй, чтобы сказать друг другу шёпотом несколько слов. Женщина засмеялась. Они ещё 213212 тень титана / поцеловались…, и она ушла — процокали каблучки по мра- морным плитам. Денди укатил в темноту на своём шикар- ном “бьюике”... Я подглядел сценку из жизни инопланетных существ, сказал себе старик. В их жизни нет места страху, они живут без оглядки; эта жизнь, полная достоинства, уверенности в незыблемости порядка вещей, который выпестовался века- ми целеустремлённого трудового развития, который был естествен и которого живущие этой жизнью не замечали, как не замечаешь воздуха, которым дышишь. Это — мои враги, подумал старик; вот они — буржуа во плоти, борьбе с которыми я посвятил свою жизнь. Таких спокойных и кра- сивых богатых людей не должно быть на планете Земля, если моя борьба увенчается когда-либо победой. Перед взором старика взошли двое других: дядя Шура и тётя Лиза. Тоже влюблённые и любившие, тоже счастли- вые, тоже спокойные. И здесь, сегодня, и там, в 1910-м, он соприкоснулся с чуждыми ему мирами; мирами, не нравя- щимися ему и поэтому долженствующими быть разрушен- ными. Carthago delenda est. Карфаген должен быть разрушен. Всю жизнь я строил другой мир. А какой? Он жёлчно подивился этим простым, непозволительно наивным мыслям. Он никогда так не думал о своей жизни. Он всегда знал, против чего он борется; он знал, что нужно делать для разрушения Карфагена — знал жёстко, конкрет- но, в любой момент. Но Карфаген стоит незыблемо, и это — конкретный исторический факт. Вот тебе и мемуары.… Он вернулся в кресло, нащупал в темноте горлышко бу- тылки, на слух налил полный фужер и выпил залпом, жадно. — Замечательная водичка, — сказал он себе вслух, — по- лучше нашего вонючего боржома. Не зря Гитлер “аполли- нарис” только признавал. Он взял себя в руки. “Чего это я разнылся?!” В конце концов, он для страны, для СССР — что, мало сделал?! Раз- ве не им поставлено колхозное дело на Волге? А южный Урал? А комплекс “Глубинный” с его двадцатью процента- ми золотодобычи страны? А уран? А “Титан”, чёрт бы его взял, — кто финансовую схему придумал и воплотил? А дядю Шуру чтобы спасти с тётей Лизой — даже паль- цем не пошевелил. Струсил. Негодяй Мулерман запросто его пристрелил бы. Мулерман свою судьбу нашёл: в 37-ом Сталин его рас- стрелял. Старик вздохнул. У каждого своё назначение. Кто не совершает ошибок? Ночь отозвалась: ты дал себе слово — сегодня не врать! Что ты там говоришь о назначении? Ты хочешь сказать, что твоё назначение — делать историю? Ворочать рычагом прогресса? “Ворочать рычагом прогресса” — это выражение он впервые услыхал в двадцать девятом году, в Хвалынске, на Саратовщине. Выражение это принадлежало Людмиле — строгой, со взрослыми уже статями девушке, выступавшей от имени учителей на партактиве района. Она была в очках — кру- глых, в металлической оправе (они назывались в народе “велосипед”) — в длинном чёрном платье, застёгнутом до горла. Она горячо, увлечённо говорила с трибуны о важнейшей задаче советских учителей: воспитании стро- ителей нового общества, которые будут самой историей поставлены “ворочать рычагом прогресса” (несколько раз наивно, по-провинциальному, повторила эту дурац- кую метафору) — а он, сидючи в президиуме, на предсе- дательском месте, смотрел на её классический профиль учительницы, стеснённые аскетичным платьем мощные и, наверное, мягкие, груди (ему нравилось, если у женщины были мягкие груди), гладкий изгиб стана—спины—бедра, видел её под платьем голую, но никак не мог представить эту ортодоксальную очкастую учительницу опрокинутой в постели, предающейся любви: весь облик её был учи- тельски строг и свят, вся она пребывала над, там, в горних сферах своего доклада, — и от этого он вожделел к ней по-бычьи, свирепо... 215214 тень титана / Он предпринял атаку в ту же ночь — тогда на партий- ные посиделки времени не жалели, и собрания зачастую за- канчивались за-полночь. Он, любивший и знавший много женщин, привык их брать наглым кавалерийским намётом, форсируя максимум в минимальное время, минуя стадии ухаживаний, ахов-охов, лун и прочего. Но в ту ночь на свой наскок он нарвался на такой бестрепетный отпор!.. Святые изумлённо-гневные серые глаза поверх очков, сдвинутых на кончик носа изящным движением пальцев, уничижи- тельно взметнувшиеся на чистый учительский лобик брови привели его в чувство. Он отступил сразу. Он вернулся к себе в Саратов. Очкастенькая учитель- ница из Хвалынска в своём застёгнутом наглухо платье, с тяжеловатым станом мерещилась ему неотступно, и он спустя неделю послал ей телеграмму (адрес узнал в НКВД, в соседнем коридоре): “Люблю зпт прошу быть моей женой зпт берите расчёт тчк воскресенье приезжаю за вами тчк С”. Он чёрт знает как рисковал — репутаци- ей, партбилетом, выстроенной карьерой, всем!! — а ну как эта идейная девица оскорбится да ухнет жалобу в ко- митет партии! Ехал в Хвалынск на тряском и трескучем окружкомовском “форде” как на казнь, мрачный, неви- данно неуверенный в себе, а приехал к ней — она сидит середь комнаты на табурете, в том же платье до горла, изящные руки на крупных коленях, во взгляде из-под оч- ков — робость, на лице — жалкая и прекрасная улыбка, а вокруг — аккуратно увязанные картонки и два дешёвень- ких фанерных чемоданчика... Он ни разу не посетовал на то, что в жёны ему попалась Люда. Он сразу почувствовал, что Люде можно доверять, и доверился ей так, как, наверное, ни один тогдашний парт- начальник своей подруге жизни не доверялся. Это и есть су- пружеская любовь — когда безоглядно доверяешь. Первый сын, Родька, Родичка, Родион — всегда страшно нравилось это имя! — умер, не прожив и года; когда ро- дился Сашка, Люда навсегда оставила работу, по которой потом всю жизнь тосковала.— Анька родилась в тридцать третьем. При мыслях о детях старик скривился. В воспоминани- ях небожителей нельзя не воспомнить о детках, без этого нет соли; надо ведь фотографии семейные для оживляжа в книгу насыпать... А что — его дети? Сашка — пьяница, алкаш законченный, ни жены, ни детей из-за алкогольной импотенции; дочка, Анька — самая настоящая шлюха, ним- фоманка, потаскуха дачная, никогда себя ни во что не це- нила, сызмала никакой девичьей, женской, элементарной стыдливости не имела: только ленивый из дачных компа- ний не лапал её, под юбку к ней не лазил. От позора даже на дачу с Людой перестали ездить: невмоготу было видеть, как Анька с этими сынками номенклатурными, потрохами псиными, случивается. Дошло до того, что даже Генка, на- чальник личной охраны, предложил что-нибудь предпри- нять — да они с Людой уже рукой махнули. И сейчас бабе уже вот-вот сорок стукнет — а ни мужа, ни семьи... Завре- дакцией в Воениздате, любовников меняет без остановки и разбора, попивает уже в открытую, внук — в интернате на пятидневке... Из-за деток, конечно, Люда так рано ушла — в 65 лет, при возможностях-то кремлёвской медицины... При мысли о “кремлёвской медицине” взошло нена- роком, тихонько, как луна — воспоминание об одной се- стричке из цековской клиники, курносенькой шепелявой прилежной девочке Клавочке с чёлкой на беленьком узком лобике. Девочка плакала горько, как подросток, сидя на его кой- ке в палате, у неё некрасиво распухли губы и нос, её глаза, исполненные ужаса, неудержимо исторгали слёзы — кото- рые катились по щекам на подбородок и с него капали на коленки, на белый халатик её... Он, старый человек, при- сел пред нею на корточки; “совсем не хочешь?” — спросил он. Она судорожно затрясла головой, закидывая к потолку мышиное личико с закушенной нижней губкою, с растрё- панной, прилипшей ко лбу чёлкой: нет! нет! И — всхлипы- вая: “Я девственная... Пожалуйста, не надо!..” Если б не эти роковые слова, он бы отпустил её. Но после этих слов он накинулся на неё грубо, с сладострастной злобой, и надру- гался над нею столь бестрепетно и жёстко, что и наслажде- 217216 тень титана / ния-то пропустил момент; сползая с постели, проскрипел: не беспокойся, обеспечена будешь на всю жизнь, таких де- нег, каких получишь, сроду б никогда не увидела... Петьке, встретившего его в гостиной вопросительным нерешитель- ным взглядом (увидел, что патрон в бешенстве), проорал, задыхаясь: “Кого ты привёл?! Она же ребёнок! Не мог рассмотреть?!. Отправь её, успокой, даже извинись, если надо!..” В организации Петька был мастак, последователен и точен до конца: сумел в тот день без шума и девчонку из корпуса вывести, и окровавленные простыню и матрац заменить. А на следующий день, когда ожидали Тимофе- ева, — с фальшивым равнодушием, настороженно косясь на него, сообщил как бы между прочим, что “Клава уволи- лась”. Деньги, деньги отдать! потребовал старик. Петька в тот же вечер отвёз ей деньги, двадцать тыщь — и на коопе- ративную квартиру, и на “москвич” с гаражиком хватило бы, и на жизнь осталось бы... Но ещё через день доложил, пряча глаза, что девчонка повесилась. Нет-нет, ни записки, ничего такого не оставила, всё чисто... Тяжело ныло в груди, стальной обруч внезапно сдавил грудь и не отпускал, не отпускал. Вот, вся жизнь переворошена; и ничего путного из этого не выходит. Ночь правды удостоверяет: государственный человек вершил государственные дела, но... Дядя Шура и тётя Лиза... Звездочёт Волынов... Дирек- тор института красной профессуры, как бишь его?.. Забыл вот уже. Помнится, неуютно сделалось на душе, когда схва- тился с ним прилюдно; пришлось полемику в кабинеты пе- ренести, да не тут-то было, попёр на него академик, да так попёр, что вопрос встал “или—или”: или Са-еву садиться, или директору. Запросто мог возникнуть и третий вариант: Ёська обоих сгноить не задумался бы. На многое пришлось решиться тогда…... Прямо из са-евского кабинета, ночью, увело НКВД строптивого академика. Ожесточённый взор уводимого от порога помнился долго... Бесцветной шепелявой Клавочке суждено было стать последней женщиной в его жизни. После неё небесный Вседержитель лишил сил его поганые чресла. За неё, по- думал старик и постарался расправить грудь, вдохнуть поглубже — вдруг обруч отпустит. Нет, не отпускал, стис- нул... За неё, да... И за её предшественницу, Таточку, сим- патичную московскую интеллигенточку, коротко стриже- ную шатеночку в джинсовой модной юбке... Как умно, пронзительно на него смотрела — энергетика у журна- листочки была та ещё! Она, правда, его использовала как заправская хищница: за свой позор, за муку (так и сказала тогда, помнится: не очень мучайте меня; а ведь сама при- шла, знала, зачем, он её не звал...) цену взяла подходя- щую: и мужу своему заслужила хлебное место, и роман свой рыхлый, наивный напечатала, писательницей сделалась, знаменитостью. А теперь — ей слава; интеллигенция, плоская, глуповатая наша интеллигенция придыхает от её имени, а он — как был, так и остался презренным пар- тийным бонзой, членом Политбюро, душителем “свобо- ды”... Но всё же глаза её, глаза — как у беззащитного, раненного зверька — а когда уходила, с таким ожесточе- нием оглянулась!.. Хотя и телефончик взяла, и воспользо- валась, когда блажь писательская припекла... Вдруг перехватило грудь обручем так, что не вздохнуть. В голове потемнело, будто мир занавеской закрылся. Без- дна, бездна! — вот она, в ночи, разрастается, близится. Но откуда-то изнутри, из самого существа, поднимались, не гасли мысли. Отец! Отец!.. Таточка... Клавочка... Звездо- чёт... Академик... дядя Шура, тётя Лиза... На что потраче- на жизнь?! Боже!.. Ах, как адски больно в груди... Carthago delendа est! Carthago delendа est! Ему показалось, что он по- звал отца, и кто-то отозвался ему, но гаснущим сознанием не отцовский голос он услышал, а голос дяди Шуры в сол- нечный день на площади: “Может быть, Господь и простит тебя...…” В феврале 1973 года на варенцовскую тему из “Разно- экспорта” не пришли деньги. “Разноэкспорт” торговал из- вестным молочком, а Варенцов по договору осуществлял 219218 тень титана / авторский надзор за качеством. Деньги были, кстати, не- малые; на договоре кормилось, помимо Варенцова, чело- век пятнадцать; среди них и проректор института по хоз- работе, и пара полезных институту чиновников из Мин- вуза, и ещё кое-кто. Варенцов, распустив петухом хвост, помчался в “Разноэкспорт” — ругаться. Но там ему по- казали письмо, пришедшее диппочтой, от некоего месье Жан-Жака Леблана, проживающего в городе Безансон, департамент Ду, Франция. Неведомый Леблан, владелец фирмы “Реста С.А.”, уведомлял поставщика молочка, со- ветскую госфирму “Разноэкспорт”, что международным патентом на производство реставрационной эмульсии “Jel”, выпускаемой в СССР под названием “Лого”, распо- лагает он, Леблан, и только он; вследствие этого он тре- бует немедленно прекратить торговлю вышеозначенной эмульсией за пределами СССР; и если его требованию, абсолютно законному, не будет внято, он подаст на “Раз- ноэкспорт” в суд. Далее он извещал, что никаких перего- воров с “Разноэкспортом” о приобретении у фирмы “Ре- ста С.А.” патента или любого другого вида разрешения на поставку за пределы СССР эмульсии “Jel—Лого” он вести не намерен, и вообще с “Разноэкспортом” никаких дел иметь не желает. К письму прилагались копии злополучного патента, ли- цензии, сертификат (одного взгляда на каковой Варенцову хватило, чтобы понять, с сокрушением в сердце: дело идёт именно о Лого, не о чём-то другом), и даже удостоверение торгово-промышленной палаты департамента Ду о реги- страции фирмы “Реста С.А.” в июне 1972 года и полном взносе ею уставного капитала в размере 500.000 француз- ских франков. — Мы проверяли, — печально проговорил чиновник, отвечая на немой вопрос в варенцовских глазах, — всё под- линно. С утра Варенцов отчитал лекцию, потом, перекусив в буфете, поехал к себе в лабораторию на Смоленку (инсти- тут арендовал один из подвалов знаменитого гастронома), где, нервничая от предстоящего, придирался не по делу к лаборантам и мэнээсам; наконец, собрал все бумаги по зло- получному договору, и, запинаясь на замызганных цемент- ных ступеньках, выбрался на улицу. Москва стыла в промозглых объятиях невзрачного мартовского дня. Утром шёл мокрый снег, после обеда — дождь. Из-под колёс авто веером летела на тротуары гряз- ная вода…. Варенцов отправился пешком по одному малопримет- ному адресочку, куда накануне его попросили по телефо- ну подойти, где располагалось ведомственное учрежде- ние, осуществлявшее контроль над наукой. В учрежде- нии его направили в отдел, курировавший вузовскую науку. Там женщина, — которую и женщиной-то нельзя было назвать, ибо женского в ней только и было, что те- лесные пышные формы, причёска да платье, а глаза были металлические и острые, как пули,— долго и томитель- но-внимательно читала все принесённые им документы и задавала вопросы... Такие: где хранились документы по теме? почему он не запантентовал молочко за границей, как это полагается? переписывается ли он с Голодцом? переписывается ли он с Лопухиным? как так совпало, что фирма “Реста С.А.” открыта в июне 1972 года, а его жена, Новикова Елена Алексеевна, в мае ездила в турпоездку во Францию? И обратили его внимание, что Е.А.Новикова работала на его теме младшим инженером с января 1970 по апрель 1972 года, и, соответственно, имела доступ ко всем документам по теме. В конце беседы ему указали, что из-за его разгильдяйства, выразившегося в том, что он не запантентовал изобретённое им молочко за рубе- жом, страна лишилась известных валютных поступлений, а это не может остаться без последствий. В сердце Варенцова кипела обида на обманувшую его жизнь. Всё рухнуло. Откуда выскочил этот чёртов Леблан?! Ва- ренцов просто не знал, что делать. Прикормки лишились нужные люди, которые сделали ему много добра: прорек- тор, чинуши из Минвуза, среди них — жена помощника 221220 тень титана / самого Елютина. Теперь, когда тема закроется, он станет никому из них не нужен. Плюс к этому последствия, на ко- торые намекала эта сисястая баба-гебистка. Варенцов побрёл по Арбату: куда глаза глядят. Он пеш- ком преодолевал пространство между Смоленской и Теа- тральной площадями. Несколько раз его обдавало ошмёт- ками талого снега из-под колёс проносившегося троллей- буса (в 73-м по Арбату ещё ходил троллейбус, № 31). Он не обращал внимания на эти мелочи, даже не сердился и не досадовал. Его занимали более важные мысли. Он го- ворил себе, что он дилетант и неудачник, что он ничего не смог сделать в жизни, что относительные высоты благопо- лучия он достиг благодаря тестю. Отсюда и его бесправное положение в семье. Даже дочку назвать так, как он мечтал — Дашей, Дашенькой — ему не позволили решительно: долдон-тесть заявил, что Дарья — это неинтеллигентно; на- звали девочку Инга. Да, конечно, Инга — очень интелли- гентно...… Возле ресторана “Прага” он купил пачку сигарет “сто- личных” за сорок копеек — назло жене и тёще, запрещав- шим ему курить, — и садил одну сигарету за другой. Рассказывают, будто на Москве когда-то большое рас- пространение имели уличные киоски, где рабочий чело- век после смены, усталый, мог всегда и без лишней мороки тяпнуть сто или сто пятьдесят, закусить бутербродиком с колбаской и комфортно чесать дальше, без стресса, домой, к юбке жены. Позже киоски исчезли, но в начале семиде- сятых в Москве начал потихоньку, без помпы, развиваться институт “рюмочных” — заведений, где уже не под откры- тым небом, а в помещении, как правило, чистом, можно было выпить рюмку или сколько душа просит с обязатель- но прилагаемой закуской. Одна из первых рюмочных “новой волны” открылась незадолго до описываемых событий в Копьёвском переул- ке, что у Большого театра. Варенцов, не подозревая о её существовании, в переулок забрёл случайно, влачась по Москве без цели в переживании катастрофы. К вечеру под- морозило, хлябная снежная каша под ногами превратилась в желе. На душе у него было не просто гадко, а — жить не хотелось. Всё, чем он жил и что он наделал в жизни, вмиг потеряло смысл. Ноги отвратительно промокли и заледе- нели по такой погоде. Рюмочная же — дверь которой, как раз когда Варенцов влёкся мимо, распахнулась, выпуская на волю двух пребывавших в превосходном настроении мужчин — рюмочная обмахнула Варенцова призывным те- плом и соблазном великого отрешения.… И он, посторонив- шись перед весёлыми мужчинами, решительно взошёл по ажурным металлическим ступеням в тёплое, паркое, напол- ненное безмятежным пьяным гомоном бучило. За широкой чистой стойкой орудовала буфетчица с раскормленным равнодушным лицом. К стойке толпилась очередь мужчин с рублями в руках — и очкарики в шляпах и хороших пальто, и люд пролетарского обличья в бонви- ниловых кургузых куртках; у всех на физиономиях сияло вдохновение сложного объединяющего чувства братства и общего дела…. Здесь говорилось громко, хохоталось во всю глотку, и в отношениях к соседу по очереди или по столу господствовала дружеская, участливая предупредитель- ность. И Варенцову сделалось в первую минуту радостно и легко — словно после долгого отсутствия он вернулся к своим, в родную атмосферу, где никто не обидит, а напро- тив, поймёт и утешит. Брали рюмки с водкой и тарелочки с бутербродами, от- плывали от стойки к столам, к подоконникам; весело выпи- вали, весело озирались, говорили, курили, говорили, кури- ли...… не помнили о необходимости и обязательности стро- ительства коммунизма — говорили о простых и приятных вещах: о бабах, о рыбалке и охоте, о своих детях, о выпитом вчера и опять о бабах…. В бумажнике у Варенцова пребывала десятка, и к ней, в теснине между двумя кожимитовыми перепонками, плотно тулились два потёртых рубля. Двенадцать рублей в описываемое время составляло кое-что. Варенцов начал с того, что немедленно обменял два рубля на две рюм- ки водки с крохотными бутербродиками со шпротинами. 223222 тень титана / Отойдя в уголок и пристроившись у широкого залоснён- ного подоконника, он выпил водки и съел бутербродик. В голове вместо мыслей реяли беспорядочные образы. То лицо Серёжи Лопухина выплывало на него из глубины невыразимого пространства. То лицо жены Леночки — с её милым курносым носиком, карими глазами, за кото- рые он готов был отдать жизнь. Пропархивало в мозгу: то ли люблю её до слёз, то ли ненавижу так, что придушить готов; девство своё Лопуху отдала...… верещала потом: ошиблась, ошиблась, минутное за вечное приняла…... “Минутное”. Сколько невестилась с ним, платье свадеб- ное сшила! Бросил её Лопух, и всё…... Отверг, употребив, как говорили в старину. А я подобрал! Зачем, зачем вернулось всё? И почему именно сегодня, когда и так тошно? Сколько лет уж прошло, а не забывает- ся. Не замечая, что плачет, Варенцов медленно выпил вто- рую рюмку. Шпрот есть не стал. Каких-то мальчишек он попросил купить ему ещё две рюмки: у самого словно ноги от усталости отказали. Мальчишки и водку ему купили, и сдачу честно отдали...… Он не помнил, как он очутился на улице. Реконструируя на следующий день события, он в сумра- ке воспоминаемых впечатлений увидел что-то милицей- ское: околыш фуражки, что ли. Но фуражка привиделась как мимолётное... Он, точно, шёл домой пешком, потому что помнил, что с кем-то пил пиво в кинотеатре “Россия” — внизу, в буфете зала мультфильмов. Оттуда он попал на Маяковку, где с неведомым попутчиком в баре ресторана “Пекин” — не главного, красивого, а другого, попроще, что при гостинице, в соседнем подъезде и то ли на втором, то ли на третьем этаже — пил коктейль “шампань-коблер”. Далее из мрака выплыл буфет на Белорусском вокзале, там была опять водка на последний рубль и уже в одиночестве. И долгий тяжкий путь по Пресненскому валу домой, на Хо- дынку. Шёл и громко декламировал в ночной тиши стихи, которые запомнил от частого чтения их ему его любовни- цей Миркой Лернер: Белорунных ручьёв Ханаана Брат сверкающий, Млечный Путь, За тобой к серебристым туманам Плыть мы будем. О дай нам взглянуть Мёртвым взором на дальние страны.… “А Лопух живым взором смотрит, и на какую страну?! Фэ Эр Гэ!” Он плевал в его воображаемую физиономию, он матюкал его и плакал, потому что, как ни был пьян, а знал, что проиграл, проиграл... Дома его встретила злая, холодная как сталь, со сжатыми губами и зубами Лена, не ложившаяся до его прихода, кото- рая сразу спросила, где его шапка и портфель, как будто это было самое важное. Шапка нашлась — он её засунул за пазу- ху в пальто; а вот портфель он потерял. “Посеял”, промы- чал он с дурацким смешком…. Где?! К чёрту. Он повалился замертво в большой комнате на старом красном диване — в спальню, в их постель, Лена его не пустила. На диване он отключился и постыднейшим образом обмочился во сне — напрудил с ведро, небось: и диван промочил до основания, и на паркете наутро лужа с квадратный метр блистала.… На следующий день он повторил свой печальный марш- рут в поисках портфеля. Нигде его не помнили и никако- го портфеля не находили. В Копьёвском переулке он пил водку, в кинотеатре “Россия” пиво и портвейн, в “Пекине” опять “шампань-коблер”, на вокзале — опять водку и опять на последний рубль. На этот раз всё случилось днём, и до- мой он поэтому не поехал, а отправился в Алексеевский студгородок, в студенческое общежитие, к своей диплом- нице и любовнице Мирке Лернер, любительнице поэзии, добродушной пухленькой евреечке с усиками над полной верхней губой и объёмистыми плотными грудями. И Мир- ка, умница, не озлилась, увидев его пьяного, а накормила, чайком крепким с лимончиком напоила, приласкала, при- голубила, и в постельку свою его уложила, и себя для любви и великого облегчения ему предоставила. И потом, когда он неудержимо и сорвано рыдал — взахлёб, ничего не объ- ясняя ей — она, добрейшая в мире душа, гладила его по 225224 тень титана / вихрастой голове, утешая какими-то тихими словами, пока слёзы не иссякли... Уезжая от Мирки поздним вечером, он стрельнул у неё трояк на дорогу. Через несколько дней он собрался с духом и поведал, наконец, Лене историю с Леблановским патентом. Она раскричалась безобразно, непристойно. Были немедленно вызваны тесть с тёщей, устроено семейное судилище, на ко- тором он даже не огрызался. — Ты хоть представляешь, какой позор мне?! — визжал побледневший от справедливого гнева тесть. — И зачем толь- ко я тебя Внешторгу рекомендова-а-ал?!. Судилище окончилось, однако, пшиком: Варенцов доло- жил о вызове в ГБ и сопутствующих обстоятельствах (по- ездка кой-кого в Париж), и тесть, который было совсем уж расхорохорился, моментально замолк, и голый череп его потускнел, сделался серым и перестал сиять, словно лам- почку там выключили. На следующий после того день у Лены открылся жесто- чайший нервно-аллергический бронхит с астмой. Она за- дыхалась по ночам, не спала. В институте тоже все всё узнали — такое не скроешь; и потеря документации по теме тоже всплыла…. Его вызвал ректор...… Словом, началось. И Варенцов — запил. Запил вгорькую, по-чёрному. По-русски. Спустя несколько недель, а именно в четверг 19 апреля 1973 года, в десять часов утра, у подъезда двенадцатиэтаж- ного кооперативного дома близ Ваганьковского моста сто- яло такси; задняя дверца его была открыта, и в эту дверцу усаживали нечеловечески-бледного, с неоткрывающимися глазами и расслабленно дёргающего головой Варенцова. Тот упирался в порог машины ногой, а Лена, чьё заплакан- ное лицо выказывало усталость и злость, и ещё один чело- век, случайно попавший в Хронику, сосед их по лестнич- ной клетке, солидный журналист-международник из АПН, аккуратный дядя в чёрном кожаном пиджаке, поталкива- ниями и уговорами пытались вдвинуть его внутрь…. Нако- нец, им это удалось. В половине одиннадцатого такси везло Варенцова уже по Велозаводской улице, направляясь в малоприметное заведение в глухом уголке Москвы.… Во дворе заведе- ния, обгороженном чугунным забором в глубине елово- го леса, располагалось приземистое кирпичное зданьи- це помещичье-усадебной архитектуры под современной шиферной крышей. Хмурые мохнатые ёлки теснились за забором и равнодушно взирали поверх забора на это зда- ньице. Сюда по лесному асфальтированному шоссе время от времени подруливали хорошие автомобили с литерами на номерах МОЦ и МОС. Из машин людьми в белых халатах извлекались бесчувственные или малочувственные тела, грузно ломающиеся, которые волоком транспортировались за крашеную дощатую дверь…... В зданьице располагалось отделение хорошей московской клиники, где вытрезвляли и лечили от алкоголизма совминовскую и цековскую но- менклатуру. В одной из палат (с ковром и цветным телевизором) по- местили Варенцова — соседом к поступившему сюда на- кануне заместителю министра угольной промышленности СССР, тщедушному мужичонке с дряблым складчатым ли- чиком. Дни сонно потекли один за другим, похожие друг на друга неотличимо: укол, сон, еда, капельница, еда, сон, укол...… Когда в голове прояснилось, за окном уже шумела во всю майская природа; лес свеже зеленел; птицы в ельни- ке распевали оглушительно и будили по утрам.… За бритьём Варенцов долго глядел на себя в зеркало и не мог постичь, что случилось с его физиономией. Просве- тила недоумение Лена. Когда она приехала к вечеру (вра- чи позвонили ей и разрешили приехать), она, взглянув на него, ахнула и вдруг зарыдала. Варенцов опешил, по-дет- ски растерянно и испуганно смотрел на неё…. — Боже мой, Витя…... — проговорила Лена, давясь сле- зами, — ты же седой!.. 227226 тень титана / С чем вас и поздравляю! А.П.Чехов В четверг 19 апреля 1973 года перед рассветом над Ру- дельсбургом пролился тихий и тёплый дождь. Когда Ло- пухин подкатил к гендирекции, уже рассветало, и день обещал быть уютно сереньким и приятно тёплым. Весна в Тюрингии — лучшая пора года. Лопухин поднялся к себе в кабинет. Огромное серое фойе — мраморная лестница на второй этаж, широкая, державная — начальнический коридор с красной ковровой дорожкой. И это — каждый день... Привычно отворил дверь своей приёмной — привычно кивнул секретарше Бригитте — привычно проследовал в свой кабинетище — привычно за гестаповский стол уселся — часы привычно пробили шесть утра. Распорядок, милый сердцу — судьба завела часы, и они тикают себе, тикают. Приятно тикают: жизнь устоялась после вихрей и бурь житейских. Вчера Таня сказала, что сбережений у них в гэдээровских марках — 15000 уже, и полторы тыщи в марках ФРГ, не считая советских дензна- ков — и на его книжку накапало, и ей гонорары платят... Не ахти, но хоть за завтрашний день спокойны. Грянул звонок телефона: Карташевич. — Зайди. У Карташевича сидели двое: спокойные, каменноглазые — как скифские изваяния — и сидели монументально, и этой монументальностью неуловимо походили друг на дру- га. Когда двое похожи чем-то неуловимо, значит, они из разведки — это ему Карташевич ещё года три назад сказал, под мухой делясь своим опытом ветерана. Лопухин быстро оглядел обоих. Один был элегантен и седовлас, другой, по- моложе — толст и с жирной ряхой. Такие разные — но по- хожи, чёрт бы их взял!! Карташевич встретил его холодным кивком, жидкий взглядик его тотчас вильнул в сторону. — К тебе тут… товарищи...… вы поговорите,… — от- рывисто произнёс он; при этом он поджимал, по обыкно- вению своему, плечи, — а я пока к Генеральному зайду.… Полчаса вам хватит? — адресовался он к пришлецам. — Фатить, — тихо ответствовал жирноряхий, помещав- шийся возле стола. Второй, элегантный, погружённый в гостевое кресло у журнального столика, молча пил чай и ни на кого не смотрел, словно никого и не было в кабинете. Карташевич выбрался из-за стола и со склонённой набок головкой засеменил к выходу. Скользя мимо Лопухина, он на миг вытащил двумя пальчиками из нагрудного кармана клочок бумажки. Лопухин успел прочесть: на клочке зна- чилось одно слово: “ДА”. В следующий миг клочок в руках у Карташевича превратился в носовой платок, в который Карташевич на пороге густо высморкался. — Садись, Лопухин, присаживайся, — проговорил, вздохнув, жирноряхий. У него была бурая рожа выпивохи. — И рассказывай. Лопухин, напряжённый как струна, обошёл стол и усел- ся в карташевичево кресло. — Ты кто? — Он посмотрел “алкашу” в глаза. “Алкаш”, кривя рот в усмешке, плавным жестом выло- жил перед Лопухиным красную книжечку. “Комитет госу- дарственной безопасности СССР…… Говорин Валерий Михайло- вич…… сотрудник…… печать, подпись… действительно до…” — Уразумел? —...Какие ко мне вопросы? — Сергей Николаич, — мягко окликнул его второй и с тихим стуком поставил чашку на блюдце. — Как эмульсия “Лого” и вся документация на неё попали к Леблану? Через Балеса? — Погодьте. Моё молочко? Что ещё за Леблан? Не по- нял. И… при чём тут Балес? Может быть, поясните? Выпивоха вскинулся. — Не юли! Элегантный (седые виски, костюм из тонкой шерсти, тёмно-красный галстук, глаза спокойные и равнодуш- но-безжалостные) ладонь предостерегающе поднял. 229228 тень титана / — Не будем, Сергей Николаич, время терять. У францу- зов оказался патент на производство эмульсии “Лого”. Сле- довательно, наша страна потеряла право её производить и экспортировать. Из-за этого мы ежегодно теряем около полумиллиона валютных рублей, так что ущерб нашей эко- номике чувствительный. Случайность исключена: Леблан каменщик и винодел, изобрести вашу эмульсию он не мог и технологию её применения тем более. Так что передать ему документацию и запатентовать на Западе могли только вы. Ну, может быть, ещё и Варенцов... Вы знаете ведь такого? Но, честно говоря, нам не стоит большого труда выяснить, к кому — к Балесу, то есть к вам, или к Варенцову — ведёт цепочка от Леблана. Лично я уверен, что это — дело ваших рук. Вы человек бесстрашный… и не без авантюрной жил- ки. Скажите, вас сюда на работу рекомендовал Са-ев? — Да. — Откуда он вас узнал? — Понятия не имею! Для меня его рекомендация была полнейшей неожиданностью. — Так ли? На таком уровне неожиданности исключе- ны... Ну, да ладно. Товарищ Са-ев сейчас на пенсии. Вы слышали об образе его жизни? — Странный вопрос. Нет, конечно. Я ж повторяю…... — Он ушёл от мира. Удалился в монастырь. Молится с утра до утра, постится и так далее. Грешки замаливает ваш товарищ Са-ев...… Так что, Сергей Николаич, ваша реко- мендация не такая уж и блестящая, как вам, может быть, кажется. Вы бы гонор свой поубавили. — Я работаю не на гонор, а на совесть. Ни о каком Ле- блане я и слыхом не слыхал. То, что Са-ев грехи замаливает в монастыре, это, поверьте, ко мне никак не относится...… В чём, вообще, дело?! — Да, работаете вы здесь прекрасно. Ваши изобретения здесь, как нам документально доложил Прокофий Аниси- мович, приносят уже нам выгоду более чем в два с лишним миллиона долларов в год. Это цифра! За неё мы вас уважа- ем. Кстати, есть мнение, Сергей Николаич, ваши труды на “Титане” отметить госпремией. Я вас удивил? Мы готовы вас поддержать и дельце с эмульсией “Лого” замять. Но с одним условием. Лопухин сидел ни жив ни мёртв. Одна половина его поддерживала разговор и играла роль, а другая лихора- дочно размышляла: доказать они ничего не могут! па- тент, передаточный акт, вся кипа Леблановских докумен- тов, которые Балесу привезли из Франции — в сейфе у Балеса, им недоступном...… Недоступном ли?.. Вряд ли. “Им всё доступно, если захотят. Но нет там на бумагах ни одной подписи моей, …я чист... да какой чёрт чист!.. с кем бодаться вздумал!…” Вспомнилось: чёрная Яуза под чёр- ным небом, сатанински освещённый горбатый мост вда- ли, и всё вокруг дышит угрозой, опасностью, от которой негде спрятаться, а в доме за углом кнопконосый курит “новость” с фильтром... Выпивоха, осклабясь, положил перед Лопухиным две бумаги. — Подписывайся... изобретатель! “Я, Лопухин Сергей Николаевич, 1942 г.рожд...… Никольский посад...… обл...… паспорт...… обязуюсь предоставлять инфор- мацию...… безопасность СССР…... за исполнение данного обя- зательства...… третьим лицам…... об ответственности преду- преждён…... добровольно.” Достали-таки. Он расписался. И на карточке какой-то учётной тоже расписался, уже не читая — только и зацепил глазом слово “Подсолнух”. — Ух ты!… — не удержался он. — Как серьёзно вы! Это что ж, кличка моя теперь подпольная? — Псевдоним, — надменно сказал элегантный. — Связь с нами — через Прокофия Анисимовича или через того, кого он вам назовёт. Отнеситесь, пожалуйста, к этой сторо- не своей жизни ответственно... В двенадцать часов дня четверга 19 апреля 1973 года, когда в Москве было десять утра и когда Варенцова за- талкивали в такси — Лопухин, уже пришедший в себя и проведший хорошее, наполненное совещание, спускался в кантину в гендирекции “Титана”: он очень хотел есть и с 231230 тень титана / вожделением думал о душистых венских сосисках и о тю- рингской ветчине. Вечером того дня Карташевич вдруг позвал его к себе домой и долго инструктировал. Лопухин слушал и кивал. Потом Карташевич достал коньяк, “Ани”. Выпили; Карта- шевич молчал... и вдруг проговорил: — Так уж сложилось у тебя, Серёжа... но ты теперь на всю жизнь останешься в тени “Титана”. Не знаю, что долж- но случиться, чтобы над тобой перестала висеть эта тень... И мечется душа моя, которой Покоя нет и места не найти. Джакомо Леопарди 1974 год в системе политпартпросвещения проходил под девизом “Пятьдесят лет без Ленина”. В пятницу 25 января 1974 года в Берлине посольский партком собирал совещание актива сети политпартпросве- щения совучреждений в ГДР; наверное, во всех странах мира в этот день посольства СССР организовывали одно и то же. — В Берлине на совещании Татьяне Егоровне пору- чено было сделать доклад “О задачах политпартпросвещения в свете...” и т.д. В автобусе, отбывшем от Гальгенберга в семь утра, Та- тьяна Егоровна расположилась в задних рядах, в одино- честве, где никто её не видел и где она никого не видела. Калорифер трудился вовсю; сделалось жарко. Она сняла дублёнку, расположилась в креслах вольготно... Последние недели, долгие недели, нижущиеся одна к другой, её снедало уныние. Что случилось? — трезво недо- умевала она. Уныние парализовало волю к труду. За многие недели она не выдала ни строчки. Почему? думала она, со скукой глядя в окно на унылые отроги покрытых чахлыми елями холмов. Снаружи сыпала отвратительная снежная крупа вперемежку с дождём. Вспомнился успех “Вечера, ночи, утра”: журнал “Со- ветская Москва” с этим романом рвали из рук; подполь- ные, снятые на ротаторах копии с него стоили на рынке шестьдесят рублей (при том, что Пастернак из большой серии, оригинал, шёл за тридцатку, и Цветаева тоже.) Критика смирилась, её государственную гордыню смёл шквал читательского восторга... А пошло чредой: и “Лит- газета”, наконец, сподобилась похвалить, и “Литроссия”, и “Совкультура”, и “Огонёк” — словно проснулись... По- чему-то именно тогда — впервые! — когда её пригласили в Москву и приняли в Союз писателей, она услышала в душе своей какую-то тоскливую ноту. Заикнулась было об этой тоске Файке — та ничего не поняла, конечно, ругаться только принялась. Да и в самом деле — Файке! — и о какой-то тоске!.. Она и слова-то такого не знает! Стыдно вспоминать, как вдохновенная Файка таскала её по Москве, по друзьям своим, хвасталась — вот кто у меня в подругах! Сколько льстивых взоров, комплиментов... Именно в файкину толпу затесался директор издатель- ства из Иркутска, с ходу купивший у неё “Художника”, 100 000 тираж; и казашек один шустренький из “Жазусы” алма-атинской (кого только нет в файкиной компании!) подсунул ей договор на 50 000 “Вечера...” на казахском языке и ещё на 50 000 “Русского лиха” на русском языке. И вьетнамец один сановный к ней подкатывался, но не успел — ей уезжать пора было... Успех, господи, конечно, успех! — а у неё душа ныла от тоски. За час до того, как ей в Шереметьево ехать, нагрянула чуть ли не депутация из журнала “Великий Октябрь”: следующий роман нам! И только раздражение испытала она, обещала — лишь бы отвязались, убрались поскорее... В Берлине её ждал неприятный сюрприз. Во время её доклада секретарь парткома Мребов перебил её. Он под- нялся и объявил в микрофон (сделав, конечно, ей вежли- вый — приказывающий и извиняющийся одновременно — жест, чтобы она замолчала): — Товарищи! На нашем активе присутствует заведую- щий общим отделом Це Ка Ка Пэ Эс Эс товарищ Пригода 233232 тень титана / Пётр Борисович! Вот какую важность придаёт Це Ка на- шей с вами работе! Зал, всколыхнувшись, вскочил и принялся стоя аплоди- ровать властно подошедшему к столу президиума Пригоде. Тот повернул микрофон к себе — уже стоял у стола, оттес- нив Мребова, оттеснив совпосла, всех оттеснив: — Товарищи, я адресую ваши аплодисменты Централь- ному комитету. Я расцениваю эти аплодисменты, конечно, не в свой адрес, а в адрес Це Ка и всей партии как знак одобрения и поддержки её ленинской политики, проводи- мой под руководством дорогого товарища Леонида Ильича Брежнева! За годы, что она не видела его, Пригода потяжелел, у него мешочками обвисли щёки, нос заострился и повис крюком, кустистые брови кустились теперь не белыми, а седыми клоками. Плечи его, по-прежнему широкие, уже не смотрелись глыбами, но осели, съёжились... Она зады- халась. Тяжесть тела его отвратительная, сладострастное бульканье в горле вспомнились моментально, и сиплое его сопенье, и сухая стариковская ладошка Са-ева на её колен- ке... — Татьяна Егоровна, продолжайте, — с монаршей лю- безностью проговорил Мребов, когда аплодисменты успо- коились, и Пригода увесисто сел на поданный ему мягкий стул. — Так ведь... у меня всё. Я как раз закончила, — отважно соврала Татьяна Егоровна. Она шагнула от трибуны прочь, к ступенькам, ведущим с подиума. Её подташнивало. Ей всё происходящее опротивело. Она спустилась в зал и лишь случайно перехватила устремлённый на неё растерянный и жалко-вопрошающий взор Мребова. Она остановилась. —...Я — закончила доклад, — произнесла она, словно оправдываясь. Ей вдруг сделалось Мребова жалко. Пригода смотрел на неё сверху вниз противно, в упор. После мероприятия к Татьяне Егоровне протолкался сквозь толпу в гардеробе молодой прилизанный человек с улыбающимся лицом и сообщил ей, что с нею хочет пого- ворить совпосол. Посол ждал её в элегантной комнате с глубокими кожа- ными креслами. Сребровласый, усталый, с умным взгля- дом, он бы понравился ей (такой тип мужчин — умных, спокойно-опытных и следящих за собою — она ценила), если б за его плечами не зыбился призрак Пригоды. Посол угостил её превосходным чаем (был накрыт из- ящный инкрустированный чайный столик), порасспросил её о житье-бытье и вдруг проговорил мягко и в высшей сте- пени любезно: — Моя жена и я приглашаем вас — разумеется, неофи- циально, без церемоний — отужинать с нами в одном пре- восходном ресторанчике в Западном Берлине. Сейчас вас устроят в нашей гостинице, отдохнёте, переведёте дух, а через час я за вами заеду. В вашем номере в гостинице есть телефон, позвоните пока домой, предупредите супруга, что посол вас похитил... Завтра мы отвезём вас в Рудельсбург на посольской “волге”. По части режима мы всё, разумеет- ся, уладим. Она послушно выполнила всё, что приказал ей посол. Из номера, вполне советского (с добротной, но неудобной и обшарпанной мебелью) позвонила в Рудельсбург, преду- предила Серёжу. Окно номера выходило во двор посольства; вдалеке, в створе меж домов, виднелся кусок Унтер-ден-Линден и площади перед Бранденбургскими воротами. “В каких ме- стах пребываю!..” Но вот из-за Пригоды — отравленно всё, отравленно... Опять словно шла за ним по переходам, по коридору... на серо-мраморной лестничной площадке ожидала покорно и молча, когда он откроет замок, за дверью которого её ожи- дали вечный позор, мука, грязь неотмываемая. В номере царил холод: на немецкий экономный манер, пока номер пустовал, краны на его батареях были прикру- чены. Она раздражённо, даже гневно, с сердцем, открути- ла их до основания — до красной рисочки “heiß” — торо- пливо разделась и убежала в душ. Здесь, плотно затворив обе створки пластиковой кабины, она стояла под горячими струями, отогревалась (вдруг обнаружила, что отчаянно 235234 тень титана / замёрзла) и горько размышляла о том, что жизнь не зада- лась и что вот-вот грядёт некий провальный день, роковой час, когда она сделает что-то необратимое, и всё полетит в тартарары, ибо нельзя так жить дальше. В голове билось и пульсировало слово судьба. Судьба, судьба, судьба... Несо- мненно, что-то присутствует в мире невыразимое, что обо- значается этим невнятным, исполненным тайны словом. Но почему ей, именно ей, выпала такая судьба?? — Увидел- ся городок Кириллов; ясный, ветреный, благостно-тёплый июльский день; она во дворе монастыря, в тени древнего раскидистого шумнолистого дуба, выспрашивает Голодца — худого, некрасиво жилистого, дочерна, не по-северно- му, загорелого, отчего-то сердитого, разговаривавшего с нею снисходительно, будто великое одолжение делал цен- тральной газете — а в пяти метрах от них топчется, погля- дывая то на церковь, то в какой-то старинный фолиант с рисунками (из фолианта свисает длинная синяя шёлковая закладка и качается на ветру) каштанобородый парень в расклешённых по моде, но страшно потёртых и изгваздан- ных джинсах, с обнажённым торсом, молодо-осанистый и ладнотелый, как эллинский бог. Он заинтересованно при- слушивается к тому, что вещает мэтр Голодец; она уже зна- ет, что это аспирант Серёжа Лопухин, ближайший помощ- ник мэтра, его правая и левая рука; ей хочется подойти к нему, её влечёт, влечёт, у неё нехорошо слабеет в коленях и мысли путаются... За полгода до того лета, в феврале, она развелась со своим первым мужем (Боже! она была когда-то не за Серёжей замужем!), уже на второй неделе замужества за которым поняла свою ошибку, и полгода тянулась не- рвотрёпка с разводом, и только к лету освободившись от этого ничтожества в мужском обличье, она пребывала тогда в лихорадочно-взвинченном ожидании счастья, потому что она и мысли не допускала, что она может быть несчастлива. И вот — богоподобный Серёжа Лопухин, симпатичный бо- родач мягковзорый; судьба?.. счастье?.. Тогда казалось: да, и навеки. Подломились пред ним колени. Преодолев жен- скую гордость, попросила Веронику и Данилыча пригласить его на Новый год... Посол заехал, как обещал: через час. В “чайке” с посоль- ским флажком сидела его жена, Елена Васильевна. Когда разместились, познакомились и поехали, посол сказал: — К нам Пригода присоединится, Пётр Борисович. И добавил, словно извиняясь, вполголоса обратившись к жене: — Я вынужден был его пригласить. Он ответил мне, что не сможет, что у него долгий разговор с Вилли Штофом. Ви- димо, разговор коротким оказался... — И совпосол вздох- нул едва ли не горестно: начальство никем не любимо. Всё-таки предчувствие не обмануло: прицепился Приго- да, бес, прислужник сатанинский. Ресторан назывался “Hemingway”. Обстановка поначалу поразила: пластмассово-металлические столы без скатер- тей, венские деревянные стулья, вообще, аскетика непо- нятная, неуместная, совсем не немецкая, советски-общепи- товая какая-то. Посол разъяснил недоумение: — Это рекламный трюк. Когда-то здесь, в самом зауряд- ном, каких в Берлине тысячи, ресторанчике перекусил в начале пятидесятых Хемингуэй. И ресторан назвали с тех пор, во-первых, его именем, а во-вторых, придали ему об- лик того портового кабачка на Кубе, где Хемингуэй был завсегдатаем. Так, во всяком случае, уверяет нас реклама. А в остальном — ничего кубинского. Это один из самых до- рогих ресторанов Берлина, кухня здесь — добротнейшая, лучшая в Берлине. Ну, и кроме того, здесь обедал коллега ваш, Хемингуэй, поэтому и мы с вами здесь. Пригода приехал через четверть часа. Он грузно поме- стился за стол и так уставил в стол большие круглые локти, что занял не четверть просторного стола, причитавшую- ся ему, а половину; совпосол вынужден был потесниться, отодвинуть от него прибор... То же пришлось сделать и Татьяне Егоровне, и чуть сдвинуться, стул под собою пе- реставить, даже коленкой толкнула коленку Елены Васи- льевны. Громоздок был Пригода! От него исходил ощу- тительный ток, мощно-властный напор, сминавший пред ним пространство. Он с ходу пожаловался, что голоден и 237236 тень титана / что отказался от холодного имбисса у Вилли Штофа, чтобы как следует поесть здесь, и с ходу потребовал себе двойную порцию солянки, отвергнув рекомендованный послом са- лат с копчёным тунцом и смесью манго, киви и японской дыни. “Меня комбикормом не пронять”, отмахнулся он. Совпосол представил ему Татьяну Егоровну. Пригода, разумеется, виду не подал, что они знакомы, изобразил внимательную и любезную улыбку и вдруг похвалил “Ве- чер, ночь, утро”. Завязался разговор о литературе, который незаметным образом сошёл на тему “писатель и власть”. Поднялось оживлённое обсуждение феномена писатель- ского фрондёрства. Почему, чем писатель талантливее, тем резче фрондирует, тем дальше дрейфует от власти? Приго- да неожиданно разгорячился, говорил громко и напористо, назвал “плоскомыслием” отпад в оппозицию большевикам культурной российской элиты начала века. Чувствовалось, что он думал об этом, интересовался... “Увы, монархизм в России был обречён, скомпроментированный бессилием и безмыслием! — почти кричал он, косясь сердито на Татья- ну Егоровну, — и если бы не большевики, то власть в Рос- сии захватили бы эсеры! А что такое эсеры, вы отдаёте себе отчёт?! Чем была бы Россия под эсерами?!!” Большевист- ская революция сама оттолкнула элиту своей кровавостью, бескомпромиссностью, цензурными рогатками, возражала Татьяна Егоровна. — Совпосол постепенно благоразумно отпал от дискуссии, в споре не участвовал, только помар- гивал изумлённо то на неё, то на партбосса; жена его Елена Васильевна краснела, не понимая, наверное, как можно та- кое говорить кандидату в члены Политбюро. — Почему вы отталкиваете писателей от управления страной? почему не внимаете их мыслям? ведь есть же в русской литературе умницы, таланты, мыслящие нестан- дартно, живо... Пригода нестеснённо, по-домашнему, шмыгнул носом, отдуваясь — одолел солянку! — крякнул блаженно и от- кинулся на спинку стула. К нему тотчас подскочили трое кельнеров: один забрал опустевшую тарелку, другой водру- зил восьмиугольное чудо с ангусом, третий вознамерился налить водки (профессионалы, они знали повадки рус- ских); однако Пригода руку с водкой решительно отвёл и без грамматических ошибок, не затрудняя себя, впрочем, излишне правильной артикуляцией, потребовал у кель- нера большую, на 0,7 литра, “пильса”. “Какой у вас сорт?” строго вопросил он. “Veltins”, был ответ. “Нет, мне дайте Bitburger”, заартачился Пригода. “Сию минуту-с...”, изог- нулся кельнер. — Сейчас позвонят в соседний ресторан, — усмехнулся совпосол, — и доставят вам “битбургер”. — А правда, вкусная солянка! — возвестил радостно Пригода, заглядывая всем по очереди в глаза. — Чудесно! Я душу отвёл, честное слово... Он вдруг засмеялся беззвучно и успокаивающе положил большую ладонь на тонкое, как у женщины, белое запястье совпосла. — Сообщу вам: Александр Исаич наш неугомонный до- прыгался. Принято решение о его высылке на Запад. Пу- щай там злопыхательствует! Ждём только повода... но за этим не задержится. И вдруг взгляд его сделался серьёзен и тревожен — на- столько серьёзен, что Татьяна Егоровна поразилась и при- тихла. — Если хотите знать моё непросвещённое мнение, то я считаю, что во всём, что произошло с Россией-матушкой, виноват лично царь Николай Второй. Он — самодержец! — пустил на самотёк и прессу либеральную, и кружковщину эту интеллигентскую, и вообще... Наивная вы наша эли- та! Если б вы знали, какие сквозняки ревут в коридорах власти! Какие интересы сшибаются!.. Не будьте же такой наивной, Татьяна Егоровна, вам наивность не к лицу, вы известный советский писатель, никогда не забывайте этого. Вы же должны понимать, что только партия способна исто- рию держать в узде. Запомните, господа-товарищи... не дай Бог, конечно, если вам действительно придётся вспомнить мои слова... Запомните: не будет власти КПСС — не будет и СССР: мы рассыпемься в одночасье; центробежные силы чудовищны; национализм махровый, русофобия в нацио- 239238 тень титана / нальных республиках, даже на моей ридной мати Украйне, имеет непредставимые, страшные масштабы! КГБ с этими масштабами не справляется. Партия прикармливает, при- ручает, как может, покупает национальных лидеров. Если божьим попущением вместо советской власти КПСС уста- новится чья-то другая власть... Страшно подумать, друзья, что будет со страной. Принесли мороженое. Поглаживая выпуклостью ложеч- ки тающие бока шариков, Пригода сказал: — Ещё Монтéнь заметил, что жизнь — искусная выдум- щица... Татьяна Егоровна вздрогнула, как от удара. Знакомые слова обожгли. —...кто бы мог подумать, например, что один из самых наших крепких духом членов Политбюро — и вдруг сдела- ет такое сальто-мортале... Татьяна Егоровна (недоумённо): — О ком вы? Посол догадался, конечно. — Вы о Са-еве, Пётр Борисыч? Татьяна Егоровна (вострепетав): — А что — Са-ев? Руки на себя наложил? Пригода остро взглянул на неё, словно кинжал метнул. — Господь с вами!... Хотя... Как посмотреть. Вы не зна- ете?.. В августе 72-го лечился чин-чинарём в Тироле, в Бад-Гастайне, и что-то с ним там загадочное произошло. Инопланетяне его там, что ли, посетили... Никто не ве- дает. Мне он рассказал, что сердце, мол, прихватило так, что чуть дуба не дал и понял, что жил не тем, чем человек жить должен... Да, да, Татьяна Егоровна, да, вот ведь какие вещи случаются в жизни, не только в книгах. Вернувшись из Австрии, Са-ев накатал письмо Леониду Ильичу, что он оставляет должность и с ней всякую государственную и партийную деятельность, обязуется при этом свято хра- нить и впредь государственные и партийные тайны, ему известные, но товарищей и коллег по работе просит забыть о его существовании. Именно так! Что скажете? — Приго- да, скривившись, глянул на посла, от внимания застывшего недвижно. — Рассказываю вам из первых рук, товарищи... Это письмо Брежневу он через меня передал. Предвари- тельно прочёл его мне, конечно, то есть этику соблюл. Я знал, что за посланьице я генсеку несу!.. Вы в курсе, навер- ное, что Са-ев — это мой учитель в партийной работе и в жизни, конечно, я ему очень многим обязан, всем, по сути. Первым помощником у него работал, всю его подногот- ную знаю. Вообще, в целом мужик-то он ничего, хотя не без черноты, конечно, не без черноты... — Пригода опять остро глянул на Татьяну Егоровну. — Как и у каждого жи- вого человека, у него гадости в душе хватало. Иногда я, честно говоря, его ненавидел! Но, в целом, повторюсь, му- жик хороший, добра никогда не забывал. Из меня человека сделал... Поэтому отказать ему я в этой “последней”, как он выразился, просьбе не мог. Я был готов, что мне каюк, шёл к Брежневу так уже... проситься на работу на Полтавщи- ну, там у меня брат председатель колхоза, дважды Герой соцтруда... Брежнев как прочёл, так и... На меня глядит... спрашивает: что сделал? Я отвечаю, что ещё ничего не сде- лал... Он чётче повторил; оказывается, он спрашивал: что с дедом? Я юлить не стал. Ответил прямо: дед хочет уйти в монастырь, по-настоящему, послушником, потому что уве- ровал в Бога и ужаснулся своей грешной жизни. Брежнев подумал и спрашивает: как, по-твоему, дед в здравом уме? Я опять ответил, как думал: в здравом уме такие вещи не делаются, но такое повреждение ума к компетенции кли- ники Сербского не относится. Ну, словом... Там было мно- го всего, не перескажешь. В том числе и чудесного, мисти- ческого, невероятного. Хоть в Бога верь! И теперь Са-ев — послушник. Монах!! Да, Татьяна Егоровна, чего вы на меня так смотрите?! Отпустила его партия с миром... В Не- миловском Свято-Троицком монастыре... Это за Треслав- лем-Озёрским. Медвежий угол, глухомань: от Москвы де- сять часов на поезде, от Треславля ещё два часа автобусом, который раз в день ходит... А в сам монастырь от Немилова пёхом через такую дубравищу русскую нетронутую! У-у-у... Оводы там — с палец. Бомбардировщики! Вот такие! Кома- рищи — как гвозди строительные; на лету может с ног сши- 241240 тень титана / бить. Болота — с такими бочагами, что и помыслить страш- но. Там, говорят, до сих пор бабы-яги водятся и лешие... Ужин закончился пристойной беседой не о чём. — Та- тьяна Егоровна внезапно устала и потеряла интерес к про- исходящему. Она укоряла себя за свою серьёзность и го- рячность, недоумевая, к чему ей было так выказываться. К тому же несколько раз она видела пред глазами летучую, мгновенно вспыхивающую и сразу гаснущую кисею из ка- ких-то красных шариков, и в голове и в груди в эти момен- ты словно что-то тепло и даже приятно вскипало, но это вскипание оставляло после себя лёгкие волны мгновенной и противной слабости... Наконец, поднялись от стола. На улице дул ветер, в воздухе сеял густой и колкий хо- лодный дождь. Пригоду ожидала отдельная машина, “мерседес” с со- впосольским номером. В ней сидели люди — впереди, ря- дом с водителем, и сзади: два призрака, хоронящиеся света. Всю дорогу “мерседес” ехал впритирку за посольской “чайкой”. У гостиницы затормозили; посол и Елена Васи- льевна вышли под дождь, чтобы попрощаться с Татьяной Егоровной; “мерседес” стоял подле, сияя фарами; когда по- сол с женой уехали, из “мерседеса” показался массивный Пригода. — Таня, — торопливо проговорил рокочущим басом Пригода, быстро приблизившись, и Татьяне Егоровне по- казалось, что у него в глазах слёзы, — вряд ли мне пред- ставится ещё случай попросить у вас прощения. — У него дрогнул голос: он едва владел собой. — Поверьте, умоляю вас, я делаю это искренне. Ваше право судить, есть у меня душа или нет, но я всей душой скорблю о когда-то случив- шемся. Я был невольником, понимаете? Мне воздастся за то, что я выбрал тот путь, который выбрал, и за всё, что я сделал, но это уже мои проблемы. Пожалуйста, простите меня... Он сунул ей в ладонь свою визитную карточку со слова- ми : “звоните в любое время, я для вас всё сделаю”. Один из сидящих в машине призраков открыл пред ним дверцу. Татьяна Егоровна безмысленно проследила, как он, горбясь, садился в машину: в два приёма — сначала, дер- жась за дверцу и за крышу, сел как бы наполовину, спину поместив внутрь, а ноги и голову оставив снаружи; потом убрал внутрь голову и после этого ноги; дверца захлопну- лась, “мерседес”, мощно взрыкнув, плавно рванул с места и скрылся в дожде и в ночи. Пройдёт много лет, и наступят лихие, невообра- зимые дни; жарким летним вечером П.Б., вернув- шись домой, в свою просторную квартиру в Новых Черёмушках, пустынную и тихую (жена, две дочки и свояченица — бедная родственница, живущая с ними как домработница — лихое лето пережидали на даче в Абрамцеве), и с трудом отходя душою после адски нервного, гибельно-неопределённо- го дня, неторопливо примет контрастный душ и облачится в белую каратэистскую робу — насто- ящую, японскую, холщовую, — которая служила ему вместо халата. Он принесёт в гостиную пару бутылок чешско- го пива, большой помидор, полбатона хлеба, кусок сыра, солонку, положит это кое-как, по-холостяц- ки, на журнальный столик и, повалившись на ди- ван, включит телевизор — с отвращением, но по необходимости. На экране возникнет запруженная толпой площадь Дзержинского, телескопическая стрела крана, плывущий над головами отодранный от пьедестала железный Феликс — с двумя шты- рями из пяток... С гримасой отвращения, сдвинув на нос очки и закидывая голову, чтоб лучше видеть (никак не подбирались лизны по его глазам), П.Б. примется без ножа отрывать от батона куски, от- колупывать большим пальцем сыр, есть помидор, посыпая его солью, и запивать сию приятную сво- ей бесхитростностью еду (всегда любил простую, грубоватую еду) пивом из бутылки. Он будет смо- треть обзор, со смятением душевным и ненавистью слушать захлёбывающегося в идиотском восторге 243242 тень титана / придурка-репортёра. В этот момент в далёкой — через две комнаты — прихожей раздастся звонок. П.Б. застынет неподвижно, прекратив жевать. В следующую секунду он нажмёт на пульте теле- визора кнопку “mute” и легко, по-спортивному беззвучно неся своё громоздкое тело, перебежит в прихожую. В экране домофона он увидит Ген- ку Другаря; когда-то начальник смены в охране Са-ева и приятель Пригоды, Генка дослужился с тех пор до полковника КГБ и сделался команди- ром какого-то страшно секретного спецотряда, о котором даже на самом верху лишь глухие слухи ходили. — Ты сам, Генчо? — спросит Пригода, безотчёт- но применив прозвище из тех, молодых, лет. — Да, Петь, я один, один! у нас с тобой очень мало времени. Открывай. П.Б. отключит электронный замок и откроет перед Генкой Другарём обычный. Лишь только Генка вскользнёт в квартиру, П.Б. моментально захлопнет за ним дверь, снову врубит электронику и набросит на дверь титановую цепочку. — Что за пожар? — А то не знаешь. Голова кругом. Выпить есть? — оживлённо и напряжённо затараторит Генка, вертя на указательном пальце брелок с ключами от автомашины. — Одевайся, ща поедем. — Куды? — На кудыкину гору. Где у тебя коньяк? — Вон, в буфете. — Одевайся, по дороге расскажу. Документы все забери, загранпаспорта все какие есть, ксивы ооновские, интерполовские, юнесковские, юни- довские — всё! И быстрее, Петя, быстрее, паровоз уже под парами!! Не тратя больше слов, П.Б. удалится в спальню — якобы переодеваться. Он плотно закроет за со- бою дверь небрежным, естественным движением, но, закрыв, преобразится и одним прыжком, точ- ным, как у зверя, окажется в “мёртвой зоне”, т.е. в том углу спальни между кроватью и раскрытой дверцей платяного шкафа, где с порога комнаты увидеть его было бы невозможно — для этого в комнату надо было войти и повернуться. Здесь он, запустив руку в шкаф, нашарит и извлечёт из-за костюмов и рубашек охотничье ружьё, которое ему в год столетия Ильича подарил директор тульско- го оружейного завода: ружьё было точной копией, до последнего завитка на инкрустации приклада, того ружья, с которым Ильич охотился в Шушен- ском. П.Б. убедился, что оно заряжено, и снял его с предохранителя. Перемена, происшедшая с Генкой — от невоз- мутимости статуи перед экраном домофона к на- пряжённо-оживлённому тараторенью, к неубеди- тельному и лишнему верчению ключей на пальце, требование его собрать в одну кучу такие докумен- ты — скажут ему правду: Генка пришёл за его жиз- нью. Размышлять будет некогда: Генка — профес- сионал. П.Б. вскинет ружьё, как на охоте, для стрельбы от бедра (он умел и очень любил так стрелять) и резко распахнёт дверь спальни. Генки в гостиной не окажется, и П.Б. ринется по диагонали к другой двери, но оттуда навстречу ему бросится в ноги молнией кто-то, не Генка (уже впустил своих ком- мандос!), и П.Б., не успев выстрелить, рухнет на пол, споткнувшись, и сейчас же против него приме- нят страшный болевой приём, от которого он вмиг обморочно ослабнет — всё тело его, такое большое и сильное, словно обварит кипятком. Спустя се- кунду он, скорчившись, будет сидеть на краешке кресла, с заломленными назад руками (держать его будут двое), а веснушчатый, как мальчишка, Генка, присев пред ним на корточки и заглядывая в искажённое от боли лицо, отрывисто рявкнет: 245244 тень титана / — Номер счёта и код в йю зет би эй, быстро! — Я по-китайски не понимаю... — сдавленным голосом выдохнет П.Б. — Счёт и код доступа в Юнайтед Цюрхнер Бэнк Ассосиэйшн. В Швейцарии, в Цюрихе. Петя, я не шучу!! — Я не знаю его на память, Генчо... — Врёшь, Петя, такие вещи знают только на па- мять, их не записываю-ю-ют! Петя!! — Их знает на память единственный человек... есть человек... — Кто такой?! — взревёт Генка. — Имя, адрес... Быстро! — Не ори, Генчо. Меня на глотку не возьмёшь. Такая, а не “такой”.— П.Б. сквозь туман в мозгах даже удивится своему вдохновенному вранью. Он похвалит себя за то, что в такой момент поймал кураж. — Каценеленбоген Сарра Абрамовна. Она сейчас в Штатах. Послезавтра у меня с ней встреча в Берлине, в отеле Бэ Це Це, возле Йановиц-брюк- ке. Долю секунды Генка будет размышлять. — Как это проверить? — Как хочешь... Как тебя учили, так и прове- ряй... Ты профи, но и я не лыком шит. В Берлин со мой лети!.. — Полетим, полети-и-им... Зачем ты с ней встре- чаешься? — Чтобы перевести деньги в другой банк. А то о них слишком много народу, оказывается, осведом- лено... — Так, ладно. Что она делает в Штатах? — Ведёт переговоры... Хочет открывать в Мо- скве джойнт-венчер, делать оборудование для про- изводства поп-корна. — Где она там живёт? — Не знаю. Я только требовал, чтобы отель у неё был не выше трёх звёзд. —...отпустите его... Генка поднимется с корточек и сделает ошибку: он отойдёт к лоджии и широко распахнёт дверь на неё, чтобы перевести дух. Нервы, нервы! Они тоже кислорода требуют... Несколько времени он, глу- боко дыша, постоит в проёме, глядя на огни вечер- ней Москвы. Отсюда, с высоты одиннадцатого эта- жа, Москва гляделась безмятежной, неопасной... — Значит, застрелить меня хотел? — спросит он, не оглядываясь на приятеля своей молодости. — Да ведь и ты, как выясняется, не коньяк пить явился. — Этт точня-а-ак!.. — вульгарно рассмеётся Ген- ка. — Проиграл ты, Петя. Меня не переиграешь... Я всё равно сейчас решу, как этот счётец швейцар- ский из тебя вытянуть. — Нет... ты уже ни... не решишь!! Да, профессионалы недооценят П.Б. Он придёт в себя после болевого шока быстрее, чем это полага- лось по их нормативам. Он опрокинет им под ноги журнальный столик с осквернённым ужином, од- ним прыжком промахнёт пространство гостиной, вытянутыми вперёд руками пихнёт не успевшего отреагировать Генку в спину — так, что тот со всего размаху врежется своим мальчишески-веснушча- тым кнопконосым личиком в несокрушимую кир- пичную ограду лоджии — и с хриплым криком “Ты проигра-а-ал!” взлетит на ограду и канет в бескрай- нюю бездну душного московского вечера... 247246 тень титана / ПЕРЕЛОМ (12 февраля 1977 года, суббота) С каждым годом Татьяна Егоровна соглашалась на прод- ление сроков работы мужа на “Титане” с всё большим раз- дражением, с досадой. У неё не получалось с писанием, и до весны 74-ãî года она не написала ни строки — не понятная Лопухину тоска мешала... Потом природа взяла своё, всё лето семьдесят четвёртого она просидела в архивах, осенью в Рудельсбурге принялась писать истово — и за год написа- ла “Скорбящую” для журнала “Великий Октябрь”, куда её и отдала, как обещала. Летом же 1975 года, как приехали в отпуск в Москву, Таня раскисла. Весь отпуск в Москве она недужила, её му- чили приступы боли в спине, в области крестца. Она часто жаловалась на розовые пузырьки, реющие перед глазами. К врачу идти упрямилась; доходило до ссор. В промежутках меж делами она лежала в постели, и у неё странно и мрачно блестели глаза. — Тем летом она задержалась на некоторое время в Москве, и пока Лопухин скучал от одиночества в Рудельсбурге август и половину сентября, она купила пя- тикомнатную кооперативную квартиру в только что начав- шем застраиваться Строгино, на пятом этаже большого, как многопалубный корабль, бело-голубого дома. Все пять комнат заполнила новой мебелью, истратив почти все день- ги. В “берёзке” приобрела цветной японский телевизор “сони”. В квартире на Таганке оставила всю старую мебель и проклятый “Рекорд”. — Новый дом стоял на берегу зато- на. Из кухни, гостиной и спальни просматривался другой берег, и видно было, как во дворах дач Серебряного бора играли в бадминтон и жарили шашлыки. В Рудельсбург она вернулась довольной. Хвори отсту- пили; радовалась вернувшейся работоспособности; радо- валась тому, что купила наконец-то кооператив, о котором так давно мечтала; тому, что редакторы не искурочили её “Скорбящую”; тому, что подписала ещё два договора на “Художника”, остававшегося лучшей её вещью, и деньги за него получила сполна... Её неприятие германской жизни пригасло. Зима 1975/76 года протекла тихо, в работе. Дети ходили в детскую группу при клубе. Она работала сосредоточенно и за год закончила небольшой исторический роман “Сла- вянофилы”. Она говорила мужу, что её заинтересовал “фе- номен русской жизни”. Однажды на прогулке по аллейкам Гальгенберга она возмущённо заявила мужу, что не понима- ет, почему коммунистические вожди, держащие власть в их стране, столь бессовестно лгут, будто основное содержание современной эпохи состоит в борьбе между коммунизмом и капитализмом, тогда как ось мировой истории составляет борьба католическо-протестантского Запада с православ- но-русской цивилизацией. “Почему они врут?! Запад веч- но был и будет против России, независимо от того, какой в России строй: коммунизм или капитализм! Я тебе больше скажу: если произойдёт катастрофа и в России католиче- ство станет главной религией вместо православия, Запад и тогда будет против России. Национальное — вот основной движитель жизни. Запад хочет уничтожения всего русского. Вся история говорит об этом.” Лопухин соглашался, кивал вяло — его это не интересовало. Он весь пребывал в своих “вакуумных технологиях”. С Таней вновь сделалось неладно с приходом весны 1976 года. Вернулись боли в крестце, красные шарики пе- ред глазами. Она нервничала, раздражалась на детей, на него. Прежде пылкая и ласковая в известные минуты, она теперь часто отказывала ему, но потом плакала горько, как девочка. Она не скрывала, что ждёт лета и летнего отъез- да в Москву — “там хоть дело есть. Мне в архив надо, в Историчку.” Однажды прошептала со страхом: “Не знаю, что со мной. Сериоженька... надо мною проклятие. Я чув- ствую, что меня относит от вас, относит... ветром.” Как-то призналась: “Во мне страшный холод. Кажется, будто кровь из раны не польётся... Мне всё — всё равно...” Умоляла: “Сериоженька, давай вернёмся в Москву, сыта Германией, тоска. Ведь подписывались на два года, а уже восемь прошло.” 249248 тень титана / Но Лопухин не внял, не внял. Не слышал он её, что ли? Находил резоны, отговорки... В сентябре 1976 года после очередного отпуска Лопухин вернулся из Москвы в Ру- дельсбург один. Татьяна Егоровна с детьми осталась в Мо- скве. Письма от Тани приходили часто. Иногда конверты ока- зывались вскрытыми, грубо надорванными — гаврилы из цензуры не церемонились, хамы, — и некоторые снабжены продолговатым фиолетовым штампом: “проверено”. Ум- ница Таня ничего, конечно, не писала крамольного: речь в письмах шла исключительно об учёбе Егорки и Вари. Егорка упоминался ею вскользь, с ним возни меньше тре- бовалось: он учился, как она писала, с удовольствием, “на- пористо”, по-взрослому и осмысленно, словно цель в жизни имел уже. “Я ему поражаюсь.” С Варей же всю осень и нача- ло зимы пришлось “заниматься”. Перед Новым годом она, уступив просьбам многослёзным, купила Варе пианино, и после первого января Варя начала ходить в музыкальную школу, только что открывшуюся в Строгино. “И в школе сразу у неё легче пошло. Музыкой же заниматься она гото- ва с утра до вечера. Нам уже приходится планировать вре- мя, когда мне работать, а когда ей гаммы долбить.” Однажды она написала ему, что встретила на улице, воз- ле метро, Будку. “Он опустился, обрюзг и, наверное, попи- вает: у него мелко и неприятно трясутся руки.” Будка ей обрадовался непритворно и напросился в гости. Он вспо- минал о “Титане” как о земле обетованной, говорил, что лучшей поры в жизни у него уже не будет. Он развёлся, живёт бобылём в Тушине и преподаёт историю в ПТУ при местной трикотажной фабрике. Пэтэушникам история, правда, до лампочки, но зато премии ежемесячно платят как Отче наш, а это всё-таки шестьдесят процентов к зар- плате, как производственным ИТРам. Татьяна Егоровна не написала Серёже о том, что зате- вает большой, “настоящий”, исторический роман о Кон- стантине Великом. Будка в трёпе вскользь упомянул об “непонятом историей императоре”, и это задело: всерьёз заинтересовала жизнь одного из величайших преобра- зователей мира, “поднимателя волн”... Она пропадала в библиотеках, откопала кучу книг; они цеплялись одна за другую.— Но вместо романа о Константине неожиданно, словно ниоткуда, возникла повесть “До и после грече- ских календ” — о первой, школьной, любви — горячая, возвышенная; о ней Татьяна Егоровна не думала даже утром того дня, в который замесила её (вдруг неудержи- мо потянуло к письменному столу, да так, что пришлось, что называется, “бросить всё”) — она написала её всего за три недели. Она вспомнила свою первую любовь. Почему вдруг это воспоминание затопило всё, полонило душу?.. Писалось свободно, накатисто. — Когда, искрой проско- чив, последняя фраза податливо возникла под пером и протяжённо улеглась на бумаге, стоял февраль — мо- крый, ветреный, вьюжный. Метель билась в окно и лепи- ла на стекле — да, “метель лепила на стекле”, но не круж- ки и стрелы — ничего похожего! — а какие-то бугристые, разлапистыми пятнами ландшафты призрачного, нече- ловечьего мира. Несколько дней сряду Татьяна Егоровна в тоске простояла у окна (уставая так, что ноги гудели). На том берегу заносило безжизненные дачи. Ею овладе- ло странное оцепенение: двигаться не хотелось, вгляды- ваться, вдумываться; ничего не хотелось. О письмах мужу думала как о противной обузе: что за блажь овладела ею, когда она сама постановила, что будет писать дважды в неделю? Зачем? Глупо же, право... “Копайся, копайся”, приказала она себе с болезненным злорадством. Не по- тому ли, что из кожи лезешь, лишь бы замаскировать, что не забыто и никогда не будет забыто, что Варя — не твоя дочь? а?! Не дочь — со всем, что есть следствие из этого факта. Притворство длить дальше невыносимо и невозможно: противно. А не притворяться — нельзя. Ах, Татьяна, да в этом ли причина?! Она протягивала руки с раскрытыми ладонями своему воображаемому собеседнику: мол, возьми мою душу, разбе- 251250 тень титана / рись! помоги! Получалось так (если б кто видел со сторо- ны), будто она метели руки протягивает — а та знай лупит снегом в окно... В полдень 12 февраля 1977 года Татьяна Егоровна с бонлоновой авоськой в руках, в которой лежала рукопись повести “До и после греческих календ” (везла рукопись к машинистке) стояла на эскалаторе, влекущем её вниз, к переходу на кольцевую станцию. Она не подозревала, что обрюзгший толстяк с испитым дряблощёким лицом, кото- рого она выделила взглядом в толпе из-за его иссиня-белой седины, поднимавшийся по соседнему эскалатору из глу- бин подземелья, был не кто иной, как Варенцов. Варенцов ехал к жене в больницу, в клинику в Щукине. Эти поездки давно уже сделались составляющей его семей- ного быта: Леночкин астмальный бронхит обострился до опасной черты и не давал им жизни; она регулярно раз в 2 месяца попадала в больницу, где оставалась по две-три не- дели. Мучилась сама, мучила мужа, дочь, мать... Отчаявша- яся Наталья Андреевна со скандалами (страсти к которым она никогда не испытывала, а в последние годы, если кто- то повышал тон или голос, у неё сразу начиналась мигрень) требовала от Алексея Анатольевича организовать лечение Леночки в Швейцарии или в Австрии, в Альпах. Но правед- ный А.А. орал в ответ, что ему стыдно. “Ради чего тогда так жить, в такой должности работать, так унижаться...”— горь- ко плакала Наталья Андреевна, —“вон Мжаванадзе своего сынка в Африку на сафари посылает — и ему не стыдно, а тебе дочь вылечить стыдно?!” — “Да, стыдно!” — упорство- вал праведник, — “он грузиняка, шашлычник, чурка, а я — цивилизованный русский человек! Что люди подумают!” Варенцов с цивилизованным тестем больше года не разго- варивал: “идиот старый!” Леночка меж тем видимо гасла. Больницы Леночкины начались летом 1976 года. Однаж- ды перед обедом она выбежала за горячим хлебом в лавку хлебозавода, что размещается рядом с их домом на Ходын- ке, и попала под тёплый, душистый июньский дождик — он обрушился так внезапно, весело, мощно! Она промокла в один миг, тем более, что легкомысленно выбежала без зон- тика, в лёгких сандалетках — такой вёдренный зной стоял на дворе!.. И прежняя жизнь кончилась навсегда: уже к вечеру температура поднялась до 38, кашель сделался неодолим и непреходящ, и ни кодеин, ни теофедрин, ни эуфиллин, ни дорогущий фээргэшный дитек (из мидовской аптеки) не по- могали; она едва не задохнулась насмерть. Скорая сделала ей какой-то укол, от которого, слава Богу, полегчало, и отвез- ла её в больницу на улице Саляма Адиля. На второй день пребывания там, направляясь в убор- ную, Леночка увидала в коридоре, в каком-то закутке без дверей, лежавший на каталке ногами к ней труп — голова его была укрыта простыней, а ноги торчали из-под про- стыни голые (простыня короткая попалась), и жёлтые на- труженные подошвы синих, в венозных буграх, ног были развалены буднично: пятки вместе, носки врозь; и если бы Лена, ничего не подозревавшая, шла бы на полметра пра- вее, она бы как раз боком (или запястьем) зацепила бы эти жёлтые пятки... С нею сделалась истерика: удушье снова едва не погубило её. Два дня она провела в реанимации; Варенцову и Ната- лье Андреевне удалось уломать упрямого А.А. похлопотать о хорошей клинике. Наконец, старый номенклатурный ду- рень смилостивился, похлопотал... И Лена переселилась в Щукино, в Шестую больницу. И начались эти регулярные поездки Варенцова с Ходынки в Щукино. Пожилая машинистка, похожая на бабусю из детской книжки, Поликсена Дмитриевна, легко, как птичка, подсе- ла к рабочему столу и сноровисто принялась листать при- несённое Татьяной Егоровной. Она цепко щурилась и ше- велила гладко причёсанной головою с пучочком на затылке из стороны в сторону, словно скольжения глазами по строч- кам не доставало. Татьяне Егоровне она предложила чаю. Татьяна Егоровна пила чай — передержанный, невкусный, пробовала из вежливости водянистое и малосладкое, непа- хучее крыжовенное варенье с какими-то перепрелыми ли- стьями — но что это всё за мелочи по сравнению с тем, что в этой тихой тёплой комнате на Татьяну Егоровну снизошёл 253252 тень титана / благолепный душевный покой! Здесь царила другая жизнь — другая жизнь... Ах, какая славная жизнь! Жизнь, в кото- рой нет “Титана” — разве такое возможно?! Оказывается — возможно... Атмосфера этой такой московской квартиры не отравлена ни единым атомом того ядовитого эфира, ко- торым она дышит уже столько изнурительных лет!.. У далёкой входной двери позвонили. — Извините! — Поликсена Дмитриевна легко, как при- ца, снялась с места. — Клиент... за готовой работой. Нас с вами это не задержит... Когда Поликсена Дмитриевна вернулась, следом за нею в комнату взошёл клиент — коренастый, со спокойным выражением на несколько простоватом лице, сложенным, однако, с той симпатичной ладностью, каковой отмечены часто русские простоватые лица. Особенно симпатично глядели детски-ясные голубые глаза. Мужик держал в руке модный кейс-дипломат. Он поздоровался. Он внимательно и по-мужски — с ног — окинул взглядом Татьяну Егоровну и после огляда всмотрелся в неё с интересом, с удовольстви- ем. Татьяне Егоровне сделалось весело и хорошо от этого откровенного, но совсем не обидного разглядывания. Поликсена Дмитриевна, назвав его “Степаном Юрьи- чем”, предложила ему чаю, от которого тот отказался. Дер- жась свободно: освоенно — он уселся в кресло поодаль, от- куда продолжал поглядывать на Татьяну Егоровну. Отдан- ную ему напечатанную работу он положил на кейс, кото- рый держал на коленях, и начал целеустремлённо листать, перебирать напечатанное, что-то вычитывая, сравнивая, проверяя. Поликсена Дмитриевна тем временем деловито вернулась к рукописи Татьяны Егоровны. — Так, мил’чка, всё, — певуче произнесла она, подняв на Татьяну Егоровну светлый взор. — У вас прекрасный почерк. Единственно, чего не хватает, так это вашей фами- лии. Здесь нигде не написано. — Лопухина Татьяна Егоровна... — Имя-отчество не обязательно... — Поликсена Дми- триевна карандашом написала на первой странице букву Л и через дефис — “на”. — Через три дня подъезжайте. Татьяна Егоровна поблагодарила за чай и встала, и ока- залось, что голубоглазый с кейсом в руке уже стоит на поро- ге комнаты в ожидании её. Помогая ей в прихожей одеваться, он с улыбкой молвил: “Неужели та самая Лопухина?” И взгляд его восторженных голубых глаз был неотразим. От машинистки вышли вместе. Метель за те полчаса, которые она провела у Поликсены Дмитриевны, улеглась. Всё покрывал белейший, пушистый, глубокий слой снега. К её изумлению и умилению, её неожиданный провожатый принялся, двигаясь боком, скакать и утаптывать перед нею снег. Со стороны походило, будто он приплясывает. По протоптанной им тропинке она медленно шла, смущённо усмехаясь (в защиту от его неприкрытого ухаживания, ко- торое ей нравилось), стараясь не встречать его настойчи- вых глаз, которые он, непрерывно подпрыгивая и говоря что-то, не сводил с неё. Над Белорусским вокзалом, в сторону которого они, вы- зывая улыбки встречных, так потешно двигались — засия- ла полоса ослепительно голубого чистого неба. Серые об- лака стремительно сдвигались прочь. Спустя миг и солнце ринулось с высоты, и всё преобразилось, заиграло искрами, как в детской сказке. Дойдя до площади, они остановились на краю тротуа- ра. Он, как полководец перед битвой, озирал открывший- ся перед ним простор — мост, по-субботнему пустынный, плоскость площади, отдалённый памятник Горькому — и спросил вдруг (очень буднично): — Вы очень торопитесь, Татьяна Егоровна? Сейчас без четверти два... — Не тороплюсь, а что? — А то, что я хочу пригласить вас пообедать в ресторан. — Степан Юрьич, да вы что, ухаживаете за мной?! — Да... А что, нельзя? — Который час? — Два без пятнадцати. — Что-то мне нехорошо... — Леночка опустилась на по- душку, закрыла глаза и осторожно вздохнула. — Задёрни, 255254 тень титана / пожалуйста, штору... Очень яркое солнце, глаза режет. — Черты её потемневшего, бледно-смуглого лица обостри- лись, и дыхание сделалось громким. — Хочется спать вто- рой день, а заснуть не могу... — Она вышёптывала слова тихо, сомнамбулически. — Пюре с мясом вкусное... Это Инушка так уже научилась? — Да, — сказал Варенцов. — Мы вместе... Мы очень ста- рались. Лена молчала, лёжа с закрытыми глазами. Варенцов подумал, не задремала ли она. Он сидел и смотрел на неё из своего далёка, уже недостижимого для неё — он это вдруг понял: прозрил — и поражённый явью этого про- зрения, он не знал, что же теперь делать, что говорить, когда она проснётся... Но она не спала. Она спросила тихо, еле слышно: — Витя... ты и вправду простил меня? Когда в метельной Москве наступил полдень субботы 12 февраля 1977 года, и Татьяна Егоровна с Варенцовым раз- минулись на соседних эскалаторах в метро — за много вёрст от Москвы, в некоей местности, носящей невразумительное для русского уха название Жакен, где время от московского разнится на четыре часа, в тесной (но без соседей) комнатке в обшарпанном панельном бара- ке, стоящем с краю обнесённой глухим бетонным забором группы мощных каменных строений посередине бескрай- него казахстанского такыра, за шатким столом, на котором горела настольная лампа, сидел, сгорбившись, и писал на освобождённых от скреп тетрадных листках исчезнувший со страниц нашей Хроники Павлό Голодец... Помнится, с изобретением им некоей чудодейственной эмульсии наша Хроника началась. Уже тогда читатель, возможно, обратил внимание на некоторую неказистость Пашиного поведе- ния: его внезапное и не ко времени увлечение философией, из-за чего едва не порушилась защита им диплома; отход от имевшей хороший практический выход научной темы, что было похоже на каприз в минуту слабости; переуступки им авторского права Лопухину на молочко — и т.д. К этому же ряду его неказистых поступков следует отнести и письмо, которое он написал в ЦК КПСС (запечатал в обычный кон- верт и бросил в почтовый ящик в другом конце Москвы); за это письмо (два листика бумаги, заполненные шрифтом его заикастой, не пробивающей букву “р” старой “оптимы”, без подписи), в котором он протестовал против оккупации Чехословакии, он получил срок (кто-то стукнул из друзей, пред которыми он не имел тайн) и угодил на классический лесоповал в очень далёкое от Москвы и вечно о чём-то по- ющее зелёное море тайги. Здесь он быстро — за пол-сезона — заработал туберкулёз, да такой, что несколько месяцев провалялся в больнице. А после больницы его перевели туда, где мы его и обнаружили 12 февраля 1977 года: на военное предприятие, на химбазу, где экспериментировали с компонентами химического оружия — с согласия, меж- ду прочим, его самого (взяв с него, разумеется, все необхо- димые расписки) и с прочими онёрами, полагающимися в таких случаях. Вот так доктор химических наук ссыльный Голодец (срок заключения у него вскоре истёк) стал завла- бом на «почтовом ящике 1717/8666». Молва не преувеличивает прелестей климата казахстан- ской полупустыни. Особенно вытягивал жилы убийствен- ный ветер, утихавший лишь на краткое время — в конце апреля — начале мая и в конце августа — начале сентября. Зимой он валит с ног и хлещет по щекам твёрдой снеж- но-льдистой крупой; летом он гонит глинистую пыль с такыра — иногда невидимую, мельчайшую, бархатную, и она скрипит по рту, сушит язык и придаёт еде гадкий прес- но-горьковатый привкус. В июне из окна своего рабочего кабинета в лаборатории Голодец часто видел, как по такы- ру от одного края горизонта до другого неслись — когда поодиночке, а когда беспорядочной толпою — «дервиши». Так местные называют здесь пыльные смерчи. Зрелище инфернальное, почти мистическое... Иногда такой дервиш, презрев забор и часовых с автоматами, проносился по тер- ритории базы, оставляя после себя сугробы пыли в самых неожиданных местах и самых неожиданных конфигура- ций: здесь можно было увидеть и как бы застывшую мор- 257256 тень титана / скую волну, и «спящего медведя» (чаще всего), и «Фудзия- му», и «загорающую девушку», и даже гордо вздымающий- ся к небесам огромный фаллос. После визита дервиша вся работа останавливалась: на очистку базы от пыли уходило несколько авральных дней. Голодца работа здесь на какое-то время увлекла. Здесь ещё не доходило до потока, до серийного производства; здесь вершилась предпроизводственая стадия, т.е. сплош- ные эксперименты, исследование, статистика, анализ, ин- формация — словом, творчество. Человеку такого склада, как Голодец, в ссылке о подобной работе только мечтать можно было. Конечно, шарашка — это не подмосковный НИИ, но всё же лучше, чем каким-нибудь счетоводом на лесоповале пребывать или учителем никому не нужной химии в Богом забытом таёжном посёлке... Оборудование на базе счастливо изумляло; в материалах и сырье о дефи- ците даже речи не возникало; производственная база из- готовления приборов и установок для любого эксперимен- та — мощнейшая, ладнейшая, не говоря уже, разумеется, о немеренном количестве мембран, фильтров, смесителей, препаратов, анализаторов, гамма- и каких-то ещё там спек- трометров и прочей лабораторной параферналии. Голодец здесь даже женился: на вольной, военнослу- жащей по найму, бухгалтерше материальной бухгалтерии младшем лейтенанте Серафиме Павловне Поножиной — опрятной пухлощёкой женщине с Алтая, из Барнаула. Она попала на базу — после окончания финансового института и распределения в воинскую часть — в результате како- го-то сложного недоразумения. Женщина простая и зем- ная, Серафима посчитала себе дороже судиться с армией, да и деньги — зарплату, т.е. довольствие — здесь платили такие, что при одной мысли об уходе на гражданку даже робость охватывала. Так и прикипела к базе, к своему скла- ду, к приходно-расходным ведомостям. Свадьба пришлась на май 1972 года. Начальник базы подполковник Самарин (для Голодца просто Володя) дал им вертолёт и сам полетел с ними в город (в Джезказган), в загс — свидетелем со стороны жениха; свидетельницей от Симы согласилась быть жена Самарина Вера, тоже пухлень- кая, ножки бутылочками, острая на язычок приземистая дамочка с пышным начёсом обесцвеченных перекисью во- дорода волос, как это носилось ещё в середине шестидеся- тых... Летел с ними и солдат с «калашниковым», но это так уж на базе полагалось. Летели над ровной, лишь кое-где чуть всхолмленной из- умрудно-зелёной в эту пору года степью. Повсюду, от края до края окоёма, виднелись роскошные красно-сине-жёл- то-голубые россыпи цветов: дикие маки, тюльпаны и, как всерьёз уверял Володя к усмешке Голодца, «рододендро- ны». Они даже заспорили; спор прекратила Сима: она вде- ла руку Голодца себе под локоть и разнеженно, не стесня- ясь командира и солдата, склонила голову на его плечо. Го- лодцу сразу стало скучно и даже неприятно спорить... «Эх, Сима-Сима-Серафима», с тоскою думал он. Самарин организовал всё по-человечески. Во избежание сложностей по своей линии Самарин договорился с дирек- тором медьзавода, что посадит вертолёт на его территорию, внутри периметра. Там и сели, подняв клубы горькой чёр- ной пыли — метрах в пятидесяти от закопчённых забро- шенных заводских корпусов, в виду куч ржавой проволоки, бочек, рельсов, перекорёженных металлических прутьев, беспорядочно наваленных оббитых и выщербленных бе- тонных шпал. — С прибытием! — прокомментировала саркастически Вера, увидав ландшафт. — Хорошего вам праздничка, до- рогие. Она сердито посмотрела на мужа. «Молчать», — добро- душно огрызнулся тот. Сразу примчали, вырулив из-за корпусов, две «Волги», и следом же на «уазике» лихо подка- тил директор завода... Самарин кивнул солдату: «Остаёшь- ся здесь». И рассевшись по машинам, отправились в загс. Впервые за несколько лет Голодец оказался на подлин- ной воле, в городе, ехал по главной улице (конечно, Ле- нина), мимо буйно зеленеющих лип и тополей городского сквера. Проскользнул поодаль уродливый памятник Ильи- чу: карикатурно маленькая фигурка с вздёрнутой рукой на 259258 тень титана / карикатурно огромной колоде постамента. Тоска накатила: ведь проходит жизнь, и в какой же гадости она проходит! ведь не начерно живу! Вспомнилось некстати и очень остро: ни от кого — ни от кого! — из московских друзей-приятелей не получил ни разу ни одного письма. Ни одного! А ведь много писал — и Данилычу писал, и Донату писал, и кол- легам своим по НИИ лаков и красок; даже Варенцову на- валял сглупу — вот уж мальчишество... Нет, никто не ото- звался из московского вакуума. — Он вспомнил лесоповал, тамошних двух политических из его бригады, Райзмана и Мовшовича. Тем письма приходили с каждой почтой, да по нескольку; те были не одни; те жили; на другом конце почты у них вакуума не было; у них — организация... А я-то, я-то что?! Да, ненавижу коммунизм, его пыльную мысль, плебейскую обезличенность его физиономий, философское бессилие, маскирующееся под мощь... Но стоило ли на бо- дание с этим маразмом жизнь гробить? Сейчас-то поздно об этом резонёрствовать... Ах, тоска, какая тоска!.. — Сима те- ребила его ласково, отвлекала. Сима-Сима-Серафима... После загса празднично пообедали в пустом ресторане городского парка. Из окна выгороженного им в общем зале угла (по приказу Самарина директор ресторана — хромой потный казах с льстивыми масляными глазками — и не- бритый полупьяный гаврила из подсобных отгородили от зала их стол обшарпанным буфетным шкафом) виднелось несколько круглых клумб с весело цветущими тюльпанами, ирисами, львиным зевом, петуньями... Вокруг клумб взды- мали к небу свои острые голые сучья мёртвые, сухие дерева — все сплошь, без изъятья, вымерзли в последнюю, неви- данно суровую даже для этих мест зиму. Посредине парка возвышалась нелепая ваза из формового бетона с торчащим куском ржавой трубы: остаток фонтана... «Вот среди чего я живу», — думал с отвращением Голо- дец. Убогость столового убранства (алюминиевые вилки, тарелки с золотою каймой и голубой надписью «Обще- пит») возмещалась пышностью закуски: копчёная колбаса, копчёные куры, жирная селёдка с луком, гора салата «сто- личный», шашлыки из сайгачины; не была забыта и шур- па из баранины... Голодцу пища в горло не лезла; он колу- пался в ней вилкой едва-едва и удивлялся, что и Володя, и Сима с Верой насыщаются с видимым удовольствием. Кис- лое шампанское (произведение балхашского винзавода) за счастье молодых выпилось быстро; водка местного произ- водства мощно разила керосином... От еды и выпивки рас- краснелись все, разомлели; Сима сделалась некрасивой и неприятно косила глаза. Благодушный пьяненький Сама- рин, с наслаждением закурив «Яву», лучезарно посмотрел Голодцу в глаза и спросил: — Ну, скажи, Паша, и на... тебе сдалась эта Чехослова- кия? — Тю! Ты глянь! — закричала на мужа Вера и стукнула его по затылку пухлой ладонью. — Ты чего при дамах вы- ражаешься?! Пойдём-ка, Сима, на улицу; как выпьет, так его не удержишь! Ступая вразвалочку, сытые женщины удалились. Самарин благодушно бурлил: — Там уж кончилось всё, успокоили эту пражскую вес- ну... Густав Гусак правит благополучно под нашим руко- водством... И чего? Оно тебе не один хрен? — Благодушие вдруг улетучилось. — Они всё равно — Запад. Католики! И православная Расея должна их использовать... Коммунизм и социализм очень много взяли у христианства. Иерархич- ность построения власти, обрядность и так далее. И идея, между прочим! Общность собственности! И как в христиан- стве Запад и Восток никак не сойдутся, так и в коммунизме: есть наш коммунизм, а есть еврокоммунизм! — Володь, — вяло отозвался Голодец, — ты же учёный, доктор наук... не инфузория вроде бы одноклеточная и должен же вроде понимать, что этот ваш коммунизм-со- циализм как теория и практика ну ведь никакой критики не... А, ну вас! Не для меня это. Пущай Маркс и Ленин твой любимый тыщу раз правы. Но я хочу иметь право думать так, как я хочу, понимаешь? Вот и всё. Я — ин-ди-ви-ду-а- лист! По этой же причине я не приемлю ни христианство вообще, ни русскую форму христианства, в частности. Пра- 261260 тень титана / вославный культ общинности, соборность эта дурацкая... Большинство редко когда право, потому что принадлежать к большинству означает не иметь ответственности. Все ре- шения Политбюро, этих старых маразматиков, обезличе- ны. Они не скажут: мы эту херню придумали, ошиблись, извините. Они говорят, заметь: так партия решила! И по- этому в своих ошибках упорствуют и гнут до последнего, пока суть ихней хреноты не выпрет наружу так, что уж не скрыть. Тогда меняется генсек, политбюро, ибо партия ошибаться не может! У них партия никогда не виновата! А как она, т.е. миллионы винтиков, может быть виновата! Как это удобно: не нести ответственности! Всегда виноват дру- гой, и не конкретно другой, заметь, а — большинство! все! Удобно ведь, а?! Не-е-ет, Володя, я против колхоза и в прак- тической, и в духовной деятельности. Я умираю в одиночку всегда, и ответ перед своей совестью держу один. Почему же я жить должен скопом? Нет. Ну, такой вот я уродился! Урод,... твою мать! Ну, сажайте меня за это, раз у вас сове- сти и ума нету! — Вот и торчишь в ссылке!.. — Так что твой аргумент в защиту коммунизма, что он, мол, от христианства, для меня оправданием коммунизма не является — наоборот, это ведь признание несамостоя- тельности коммунизма как теории, его ненаучности. Эле- ментарный эклектизм... — Слушай, мне эта твоя философия... дверца до одного женского места! — весело скривился Самарин и выпил вод- ки. — Лучше скажи, какой тебе сегодня от имени судьбы подарок преподнести? — У тебя деньги есть с собой? — А то как же. — Дай Симе стольник, пусть она по оказии себе что жен- ское купит. А мы с тобой в книжный магазин заскочим. Я тебе потом всё из получки отдам. — Обижаешь, антикоммунист несчастный. Я же сказал: подарок! Сладострастно трепеща ноздрями от забытого запаха книжного магазина, Голодец медленно ходил вдоль полок. На взгляд Самарина, выбор его был странен: том “Избран- ного” Тургенева, толстую книгу воспоминаний Веры Буни- ной-Муромцевой, четыре тома Гегеля — “Философия рели- гии” и “Работы разных лет” — и невзрачную книжечку в провинциально бордовом переплёте Олжаса Сулейменова “Аз и Я”, которую подсунула ему руссколикая продавщица со словами: — Вот эта книга в Москве запрещена, а у нас пока есть. — Да-а-а?! — взвился вдруг Самарин, выхватил книгу из руки Голодца, полистал... и, покраснев, вернул её Голодцу. — Как такую херню читать можно?.. и чего тут запрещать? Браку Голодца, однако, отмерился на небесах фантасти- чески короткий срок: уже через три дня Самарин и Сима улетели в Караганду по вызову начальства; с ними летал и режимщик, майор Кажгельдинов. Вернулись мрачные: Самарин получил выговор, а Симе предложили: либо увольнение из вооружённых сил, либо перевод в какой-то Аксакпай с понижением в должности — а куда же финанси- сту с высшим образованием падать ниже, чем бухгалтером на склад? Всё ясно, махнул рукой Голодец и отрубил: раз- вод. Он выправил Симе соответствующую доверенность, и Сима отбыла куда-то... Как оказалось, навсегда. Канула в Лету. И против развода не протестовала толком; онемела словно; только смотрела на него большими глазами и даже не всплакнула... За много протекших с того приключения лет одиноче- ства Голодец три раза лежал в больнице: дважды — с серд- цем (жестокие тяжёлые боли, словно кто углом топорино- го лезвия ковырял в груди), и один раз — с отравлением: по пошлому разгильдяйству кого-то из техобслуги травил вентиль, и Голодец и два его сотрудника надышались из- рядно некоей гадостью без цвета и запаха... Словом, нудная жизнь. Писем он уже никому не посылал. Баста! А за пись- мо, которое он в отчаяньи написал единственному челове- ку, на ответ которого рассчитывал — Серёге Лопуху, — он потом корил себя жестоко: не подставил ли, дурак, Серёгу? Никакого ответа Лопух, конечно, не дал. 263262 тень титана / (Письмо Голодца по фельдпочте с курьером угодило прямёхонько к Карташевичу, а режимщик, поразмыслив, упрятал его в свой сейф и никому о письме ничего не сказал. Щадил, щадил он Лопухина-то нашего... Голодец, разуме- ется, не мог ведать этого. Хотя мог бы и дотюмкать, что из такого места, как спецпоселение Жакен, слать письма на планету Титан не следует; не ребёнок всё же...) Как не сойти с ума от одиночества и тоскливых мыслей — мыслей ни о чём? Они одолевали в вечерние часы — а иногда и днём, за работой — воспоминания, бесплотные, как тени или призраки; о друзьях, оставивших его, воспо- минания были нехороши, злы, даже о мщении что-то неяв- ственное грезилось; иногда вспоминалась Любаша Лучин- ская, нежная, пышнокосая, с такими горячими ладонями — его Любаша! О Симе думалось холодно, случайно как-то, а о Любаше всегда — беспокойно, тревожно-радостно до сих пор. Думалось неотступно, тяжко, невыносимо — и случайно выяснилось, что, оказывается, рукоблудие на время спасает от неотступных и безнадёжных мечтаний... Мысль написать философскую статью о диалектике вызре- вания научных идей пришла нелогично, случайно, просто вот — выскочила в голове, как чёрт из табакерки; навер- ное, пустота вечерних часов требовала, по Аристотелю, за- полнения... И Голодец, озлобившийся, опустелый душою, превратился по вечерам в философа. Всё же великое благо — отдельная келья для занятий! Первая статья его — “О диалектике вызревания научных идей” — писалась почти год. Голодец писал карандашом 2М на тетрадных листах: обычную школьную тетрадку он расчленял, отшвыривая скрепы, поворачивал листы узкой стороной к животу и так, поперёк линий (в клетку в гарнизонном магазине тетрадок почему-то не поступало) писал. Так закончил он несколь- ко работ, которые, сшивая нитками в верхнем левом углу, складывал на полку шкафа, среди белья. В субботний день 12 февраля 1977 года, в четыре часа пополудни, когда в Москве был полдень, он трудился над трактатом “Гегель и философия химии”. …Самарин и Кажгельдинов уже восседали за столом, когда Голодец, сбегав в магазин за бутылкой водки (сегод- ня была его очередь), вернулся к себе в комнату. Его фило- софские рукописи были сброшены со стола на подоконник. — На моих золотых — семнадцать сорок пять, — сооб- щил Кажгельдинов своим хриплым и задушенным, как у сифилитика, голосом (хотя сифилитиком не был, а голос его сделался задушенным от скверного местного табака и скверной местной водки), и занёс карандаш над расчерчен- ной преферансной пулькой. — Значит, московское время — тринадцать сорок пять. Что пишем: сороковочку? пяти- десяточку? — Пятьдесят много, — капризно, как избалованная ба- рышня, скривился Голодец, подсаживаясь к столу. Зажму- ря левый глаз, он медленно и с силой тёр себе переносицу: этим он спасался от накатывающих время от времени ди- ких болей в левом виске. — Давай сорок. — Сорок так сорок. Ленинградку, — утвердил Самарин и принялся выбрасывать карты. Туз выпал Голодцу. — Тебе сдавать, — сказал ему Самарин и адресовался к Кажгельдинову: — А ну хорош бездельничать! Открывай и наливай. Стаканόв не видишь? Тёпленький февральский денёк тишайше влёкся к по- лудню. Мокрый асфальт скупо поблёскивал после ночного дождичка. В айнрихтунге не было ни души. Хельмут возился за стойкой. При появлении Лопухина он бросил взгляд на часы на стене. — Сегодня первый — ты! — возвестил он, прикусывая нижней губою свои ницшеанские усы. — Без четверти две- надцать. Будешь завтракать? — Начинаю обедать, — возразил Лопухин. — Пару кёстрицких сосисок подлиннее, двойную порцию карто- фельного салата с майонезом, две рюмки доппелькорна и большую кружку мальцбира. Хельмут исчез за буфетом, и оттуда донёслось деловитое звяканье посуды. 265264 тень титана / — Что, уезжает сегодня герр началник? — крикнул он. — Сегодня?! — удивился Лопухин. — Да. А ты не знал? Сегодня: в четыре часа “баркасом” на Дрезден! Тут в два часа прощальный банкет. Ты разве не придёшь? — Как не приду?! Обязательно приду! Спасибо, что предупредил, я перепутал, думал, что завтра! — вдохновен- но лгал Лопухин. Речь шла об отъезде на Родину Карташевича, у которого вышел срок. Лопухин только накануне вечером явился из Эрлангена и конкретных дат не знал. Для него грянуло не- ожиданностью, что Прокоша отчаливает сегодня. Провожаемые обычно после прощального банкета по- гружались в 16.00 в “баркас В-1000” (аналог советского “рафика”) под приветственные клики пьяных остающих- ся и отъезжали к берлинскому поезду на вокзал во Франк- фурт-на-Одере. Хельмут вынес ему огромную тарелку с горой переме- шанного с майонезом варёного картофеля и длинными (35 см!) исходящими паром сосисками. Ел и пил Лопухин торопливо, но сосредоточенно и со вкусом — смаковал и добротный доппелькорн, и сочность и неподражаемый аромат кёстрицких сосисок, и ядрёность густого ячмен- ного пива. Он ликовал: Прокоша не провёл с ним за- ключительной беседы, Подсолнуха он никому не передал! И следовательно, послезавтра, 14 февраля, в понедельник, в 7.00 утра Подсолнух не понесёт никому свой очередной от- чёт... “Сейчас поем — и смоюсь в город до вечера. И хрен кто меня отыщет!!” Варенцову издавна полюбился зальчик ресторана “Пе- кин” во втором этаже бокового подъезда, где он когда-то пил шампань-коблер; поэтому на обратном пути из больни- цы он отправился туда. Предстоявшее наполнило его душу чёрным иссушающим и иссасывающим отчаянием. Он вдруг понял, что всю жизнь был страшно одинок; и, соб- ственно, кроме Лены, у него никогда никого не было близ- кого человека. И вот теперь он остаётся один. “Лена, Леноч- ка, я так люблю тебя и всегда любил!” Зал был полупустой; через стол от него обедала улыб- чивая пара, говорившая о Льве Толстом, о Тютчеве, о ка- ком-то императоре Константине Великом, о трагедии Ви- зантии и её трагической сквозь века борьбе с варварством языческим, латинским и магометанским... Варенцов пил заказанную водку (принесли в графине), закусывал салатом “оливье”, думал о Лене и невольно слышал неинтересный разговор, перескочивший тем временем на православие, лютеранство и прочую хренотень. “Чем люди живут, а?!”— возмущался он в себе и с пьяной пристальностью глядел на этих двоих. Мужичок — светленький русопет — был попроще, хотя глядел умно, умно, ничего не скажешь; во- обще симпатичный; а баба — из той породы, которую Ва- ренцов почему-то недолюбливал: холёная, благополучная, упакованная зараза; у таких баб денег много, мужики таких окружают богатенькие... У Лопуха, небось, баба вот такая же, вскормленная на заграничных деньгах... В течение всего разговора за столом ресторана Татьяна Егоровна испытывала смущение и некоторое душевное не- удобство: Степан Юрьевич оказался не просто историком, т.е. коллегой-гуманитарием, а историком, по-хозяйски рас- поряжавшимся на поле, куда она так неподготовленно за- брела со своим романом о святом Константине: он оказался византинистом. Да ещё и в беллетристике её собеседник выказал эрудицию; и Тютчева шпарил наизусть (Татьяна Егоровна поэзию знала плохо)... Но её душа, воскрылён- ная, полнилась неизъяснимым ощущением свободы. Степан Юрьевич не был “титанянином”! В ожидании мороженого Татьяна Егоровна спросила у официанта, откуда можно позвонить; официант, противу советского обычая, не отослал её к автомату на улице или в фойе, а провёл с собой в какую-то служебную каморку. Дома был Егорушка; Варя на музыке, сообщил он; а он по- катался на санках и вот пришёл домой, телек смотрит... — Я уже скоро приеду, сынок. Ты переоделся в сухое?.. 267266 тень титана / Она положила трубку. В душе цвёл мир, а на стене ря- дом с телефоном висело зеркало. Она поглядела на себя в зеркале. Поднявшись на цыпочки, чтобы видеть себя в рост, она окинула себя внимательно, заглянула себе в глаза. Татьяна, Татьяна, окстись!.. Но глаза весело блестели. Сердобольный русопет поставил вконец пьяного Ва- ренцова к стене рядом с подъездом, а сам побежал ловить машину. Тут же мельтешила упакованная. В классной ду- блёнке, в сапогах из “берёзки”, профура... Благополучные люди, налаженная жизнь, дома все здоровы... Варенцов бо- ролся с невыносимо сладким желанием зарыдать. “Витя, а ты вправду простил меня?” Лена ничего не забыла, перед уходом не хочет после себя оставлять плохое... А я, дурак, му- чил её ревностью, мучил столько времени, всё мнилось, что страдает она по Лопуху. Он как въявь увидел измождён- ное личико жены, её умоляющие карие глаза... И рыдание вырвалось наружу. Он услаждался им; хотелось, чтобы не прерывался этот поток обжигающий. Упакованная огля- нулась на него, прищурилась презрительно, паскуда... “У меня жена умирает в больнице!! Чего ты уставилась?!!”— проорал он ей, преодолевая слёзы. Русопет-благодетель, наконец, остановил такси и торопливо шкандыбал к нему по скользскому, утоптанному снегу. Он оторвался от стены и с трудом добрался до распах- нутой двери такси, оттолкнув готовую его поддержать руку щедродушного русопета. Он набрал полную грудь возду- ха и, сосредоточенно глядя в сине-розовую морозную высь неба, замутившуюся вновь хлынувшими из глаз, из самих недр души горькими слезами, завопил на всю площадь, не жалея голоса: — Лопухи-и-ин! Серёга! Будь ты проклят!!! Про-о-окля- а-а-т!!! ВМЕСТО ЭПИЛОГА: DER BITTERE RAUSCH DER WECHSELZEITEN, или ГОРЬКИЙ ХМЕЛЬ ПЕРЕМЕН (Скольжение к концу: 1980—2000) Нет ничего неизменного. Постоянство, воплощённое в бытии — только кажущееся. Прошедшее вытесняется будущим. Плутарх, “Moralia” Всё кончено. Меж нами связи нет. А.С.Пушкин Разделённость выкристаллизовывалась постепенно. — Тогда, в семьдесят седьмом, Татьяна Егоровна скрепя сердце согласилась — после его майско-июньского отпуска — поехать с детьми на лето: остаток июня, июль и август — в Рудельсбург. В конце августа Лопухин вновь остался в Германии один (проводив их в Москву, испытал что-то по- хожее на облегчение). Повелось ненадолго: на лето жена и дети приезжали в Рудельсбург и жили в своё удовольствие — экскурсии в Лейпциг (в зоопарк), в Наумбург (в самый старый собор в Германии), в Виттенберг (город Лютера), в Йену, в Дрезден (в галерею и в Зелёные своды), в Эр- фурт, в Ваймар; не пропускали и горы — Бад-Бланкенбург, Обер-Визенталь. — В последний раз Татьяна Егоровна с детьми приезжали в Германию летом 1980 года. Потом она отыскала какие-то резоны не ездить. Когда они жили вместе, Варя не отходила от Лопухина. При его появлении дома неяркие серые глазёнки её вспы- хивали и мгновенно полнились теплом, она бросала своё занятие (чем бы ни была в этот момент занята!) и кидалась к нему; маленькой была — не стеснялась при этом взвиз- гивать радостно, сделалась постарше — сдерживалась, но радость, с какой она хватала его ладонь своими горячими и нежными ручонками, была неподдельна и трогала... Ло- 269268 тень титана / пухин как-то заметил, что то, что Варя так льнёт к нему, задевает и словно раздражает Татьяну Егоровну. В 1980 году Лопухин, не утруждаясь, подчиняясь есте- ственному течению событий, без волнений, защитил док- торскую диссертацию: он обнаружил и исследовал некие пограничные процессы, возникающие при обогащении ти- танита-2; сии процессы позволили Лопухину разработать вакуумную технологию обогащения и производства Тэ-вто- рого; уже на стадии производства получили две девятки, а после обогащения выходили на третью девятку и семёрку после запятой. Балес негодующе взвыл, ибо цена на такой титанит подскочила на треть; однако после деликатнейших переговоров ему удалось выкинуть из финансовой схемы двух сделавшихся ненужными посредников, отчего прибы- ли Балеса возросли. За годы одинокого житья в Рудельсбурге у Лопухина перебывало множество любовниц; с Кирой Чириковой, бухгалтершей, ласковой бабёнкой с бархатистым голоском и словно обволакивающим тихим смехом, приехавшей на планету Титан из Кирово-Чепецка, постоянная и необре- менительная связь длилась два почти года; Лопухин к Кире не просто привык, а даже привязался как-то душой, — как вдруг эта Кира ему изменила и выскочила замуж за молоденького капитанчика из советского гарнизона в Ру- дельсбурге. И на следующий после получения этого изве- стия день Лопухин забыл её и не вспоминал позже ни разу в жизни — как и большинство тех женщин, кто были до Киры и после неё. Позднею осенью 1982 года грянула давно ожидаемая высочайшая кончина. Вечером ГДР-овское TV показывало похороны. Дыха- нье перехватило, когда увидел, что Гроб №1, не удержан- ный нерадивыми гаврилами, с громким стуком неприлич- но рухнул в могилу. Душа вострепетала: Господи, какой символ мощный, а?! Куда же мы идём, куда?! Даже похо- ронить своего первого человека не умеем уже! Лопухин пе- реключился на Запад, на ARD: та же картинка, и грохот падения гроба выделен отчётливо, даже усилен — ну, эти уж наверняка позубоскалят. Голос комментатора за кадром — в тоне спортивного репортёра: “Na ja-a-a... etwas schief gegangen...” (“Да-а-а... что-то там не так...”). Переключился на вторую западную программу, на ZDF: там бойкий моло- денький обозреватель, стоя пред огромным, во всю стену, изображением Кремля, присобачивал на стену Кремля на- магниченные портреты членов Политбюро, исполненные в виде игральных карт — кто? кто? кто унаследует? Бац! — на стене Устинов; бац! — на стене Андропов; бац! — на стене Гришин; бац! — на стене Романов. — Взахлёб что-то говоря неуловимо быстрой скороговоркой, так, что Лопу- хин не успевал переводить в себе, молодой немец принялся срывать карту одну за другой, пока на экране не остался Андропов. В одно из весенних утр 1983 года, а именно в утро втор- ника 22-го дня марта, по начальственному коридору ген- дирекции советско-германского акционерного общества “Титан”, по красно-зелёной ковровой дорожке, похожей на генеральские штаны с лампасами, — неторопливо, вялою, равнодушною походкой влёкся сутулый господин в меш- ковато сидящем на нём дорогом твидовом пиджаке — но вот отвислые карманы пиджака, загнутые лацканы... ай-яй- яй!.. Да ещё такая отвратительная деталь: от гульфика его брюк (от “банта”, по портняжному лексикону) разбегались в стороны глубокие и давние поперечные морщины... И башмаки на господине являли соответствующее состояние: вроде бы и не пыльные, что было б вовсе позором, но и не... м-да. Скорее всего, обладатель их давно ленился открыть баночку с ваксой; попросту, напялив их, шоркнет пустою щёткой пару раз: по заднику да по носку — и за дверь, на работу... На блеклом отёкшем лице сутулого господина лежала тень. Он был задумчив и едва отвечал на кивки редких по- падавшихся навстречу коллег; мыслями он пребывал не здесь; деловитая девица из бухгалтерии разогналась было к нему с бумаженцией в руке, но он с такой безучастностью 271270 тень титана / глянул на неё, что девица отпрянула и сама ему ручкой махнула: ой, я потом, ладно? Да, любезный читатель, без подсказки трудно при- знать в этом сутулом мешковатом дядьке с тенью забот на усталом челе того розовощёкого плечистого красавца Се- рёжу Лопухина, каким он предстал на первых страницах нашей Хроники. С жалостью и сокрушением сердца смо- трим на него: куда девался живой, отважный, энергиче- ский блеск глаз? где геркулесова осанка? где симпатичная улыбка мальчишески пухлых губ? где румянец круглых русских щёк? Он миновал коридор, добрёл до широкой лестничной площадки, и вот уже ноги влекут его вниз по лестнице; че- рез минуту наш герой уже на свежем воздухе, в портике, в сени колонн, на прохладном, но уже по-весеннему мягком мартовском ветерке. Как выразился Вольперт? — припоминает Лопухин, пу- ская дымок “честерфильда” в мартовскую синь. “Пригода бился за тебя, доказывая, что в этой должно- сти сейчас “Титану” новый человек не нужен. Тимофеев письмо в секретариат ЦК направил. Всё впустую. Решение по тебе и твоему преемнику принимал лично Юрий Влади- мирович Андропов.” Прощальная неделя в Германии пронеслась в взбудора- женности последних производственных забот; последнего свидания и прощального долгого ночного разговора с Ба- лесом в эрлангенском ресторане отеля “Маритим”; в под- писывании многочисленных последних бумаг, в том числе об обязательстве в течение пяти лет не выезжать за пределы СССР и проч.; сдачи дел и передачи хозяйства преемнику, бесцветному мужичку с скользкими глазками; заказывания отходного банкета у Хельмута, погрузки и отправления в Москву контейнера с вещами... Душераздирающе тосклив был последний вечер в опу- стелой, разгромленной после сборов квартире — родные комнаты превратилась в пустые паралеллепипеды. Никого в этот вечер он к себе не позвал. До полуночи, как дитя, щёлкал пультом, переключаясь с ARD на ZDF и обратно, и пил доппелькорн с пивом. На прощальном банкете он пил, чокаясь со всеми, но хмель не брал; завеса между ним и внешним становилась с каждою рюмкой, с каждой проскакивающей, как искра, секундой всё плотнее, всё непроницаемее, всё глуше. В “баркасе”, который должен был его доставить от хель- мутова айнрихтунга к поезду на вокзал во Франкфурт-на-О- дере (последние пять лет отъезжающих с планеты Титан перестали возить в Берлин), он обнаружил, что он не один: в этот же день отбывала в отпуск завканцелярией главной бухгалтерии Титана незамужняя пятидесятилетняя тётка Клавдия Саввишна Тугорук, по кличке “бандерша” (из-за мужеподобного голоса и соответствующей внешности, гру- бых повадок и золотых зубов), которую пуще огня боялись все, кто хоть как-то по службе имел дело с бухгалтерией. Всю дорогу до Франкфурта (5½ часов) бандерша (тоже пьяная) рассказывала Лопухину скабрезные анекдоты и хриплым басом орала частушки с матерщиной. Эта баба взломала завесу между внешним миром и Лопухиным, и он хохотал и орал частушки вместе с нею... Немецкий шофёр ухмылялся. Во Франкфурте Лопухин отвалил ему 50 мар- чей “за хорошую езду”. В двухместное купе мягкого вагона, куда он ввалился со своими двумя гигантскими чемоданами-“оккупантами”, уже сидела бандерша, и на столике у окна мерцала бутылка португальского портвейна. Портвейн они раскупорили, едва поезд тронулся, и под грохот ботинок польских пограничников сделали первый глоток. Бандерша кричала с визгливым басистым смехом, что у неё сегодня день рождения и что ей уже сорок семь, а не двадцать, как уверял Лопухин, и совала ему под нос свой загранпаспорт. Когда портвейн был допит, Лопухин обнаружил, что на верхнюю полку он взобраться не в состо- янии; после недолгой и бестолковой борьбы с собственным телом он, обессиленный, рухнул на нижний диван и уснул. Бандерше пришлось карабкаться наверх. Гаснущим взо- ром Лопухин увидел, как она, поддёрнув юбку до самого 273272 тень титана / живота, тяжко перебирая оголившимися толстыми бёдра- ми в салатовом трико, полезла наверх, пренебрегая поче- му-то складной лестницей, а используя вместо неё — впол- не по-советски — столик с неубранными останками пирше- ства... Она же и растолкала Лопухина днём, уже в четвёртом часу, на подходе к Бресту. “Хорош дрыхнуть, Лопухидзе!” басила она энергично, “уже граница, ляхи паспорта прове- ряют!” В Бресте шёл холодный дождь. Между шпалами сере- ли грязные пятна недотаявшего снега. В вокзальной сбер- кассе, на которую у Лопухина был выписан аккредитив на 500 рублей, пришлось выстоять очередь к единственному из шести работающему окну. В вокзале ко всем киоскам — с едой, с галантереей, с газетами, с сигаретами — чернели очереди. Получив советские деньги, они с Клавдией Саввишной отправились в ресторан. В ресторане они выпили и пообе- дали, и, хотя условились не напиваться “как вчера”, в вагон свой вернулись под-шофе. Поезд устремился прочь от границы, в ночь, в глубь. Муть на душе не отпускала; она густела с каждым киломе- тром, который оставлял за собою мчавшийся в ночи поезд, с неотвратимостью увозивший его от уютной, привычной Германии... На этот раз он забрался на верхнюю полку, но среди ночи спрыгнул вниз и спокойно взял удивлённую, но не возражавшую Клавдию Саввишну, а потом вернулся к себе наверх и долго лежал без сна в качающейся, полной шорохов и ритмичных стуков темноте. Клавдия Саввиш- на густо и с прихлипами храпела внизу. Он прикидывал и вычислял, и у него выходило по расчётам, что 15 лет назад по дороге в Германию он обнимал трепещущую от любви и счастья Таню на этих же километрах, только на встречной колее, и душа его корчилась от сухих невозможных слёз, и не хотелось дышать. Дверь открыла Пелагея Ильинишна — их домработ- ница, бодрая, хлопотливая уютная старушка лет шести- десяти с небольшим. Лопухин поздоровался, вволок че- моданы в гостиную. По тишине было ясно, что Татьяны Егоровны нет дома. Оставив чемоданы, он вошёл в каби- нет жены. Письменный стол — громадный, настоящий писатель- ский, сделанный на заказ по его эскизу с размерами, сняты- ми с гестаповского стола — пребывал в рабочем беспоряд- ке, по периметру — и даже возле, на полу — груды книг и общих тетрадей с лохмами бумажных закладок, только пространство для писания свободно. Он поворошил кни- ги. Воспоминания об отце Столыпиной-Бек; Вольтович — “Грабительская сущность столыпинских реформ”; какой-то Темелевич-Усман — “Эсеры против Столыпина”... Таня со- бирала материал, она писала роман о Столыпине, это белое пятно в художественной литературе о той эпохе, никто по эту сторону границы СССР не писал о Столыпине художе- ственно, сплошь ругательная публицистика... С сокруше- нием Лопухин только сейчас вспомнил, что Татьяна Его- ровна просила его в январе выписать с помощью Балеса из Мюнхена или из Парижа какой-то объёмистый труд о Сто- лыпине в двух или трёх томах, изданный в ИМКА-Пресс несколько лет назад — а он забыл напрочь, даже и в голове не держал! Огорчённый, он бездумно ворошил бумаги на столе и увидел лист с немецкими словами: Der bittere Rausch der Wechselzeiten — вверху страницы, как заглавие, Таниным почерком. И знак вопроса. Вспомнил, как зачиталась Та- тьяна Егоровна привезённым им из Эрлагена в прошлом году только что изданным неизвестным романом Стефана Цвейга “Rausch der Verwandlung” — “Хмель преображе- ния”. И вот — “Горький хмель перемен”. Повесть, что ли, Таня новую пишет? В дверях кабинета возникла маленькая Пелагея Ильи- нишна. — Сергей Николаич, а вы к Татьяне Егоровне-то... сей- час поедете или ребятишек дождётесь? Лопухин машинально взглянул на часы. — А когда ребята приходят? 275274 тень титана / — В час. — Ну, вот тогда и... Стоп! — Он опомнился. — А куда ехать к Татьяне Егоровне? Старушка помедлила и шмыгнула носом, как ребёнок. — Она же... в больнице... — Господи... а что случилось-то?! — С почками что-то... Её неделю уж как положили... В хирургию. А вы?.. не знали, что ль?............................................... — Егор, что врачи говорят: что с мамой? — Может, тебе скажут... — тихо ответил Егор и опустил глаза. — Нам не говорят... Но, в общем, кажется, ничего хорошего... Перед Лопухиным сидел не мальчик. Ещё не муж, но уже не мальчик. Юноша, поразился Лопухин. В развороте плеч, в посадке головы, в осанке, в едва заметной сутулости Лопухин неожиданно ухватил что-то давно знакомое, неу- ловимое, но щемяще родное... В глазах Егора блестели слёзы. — Ты чего?!. — Маму жалко, па... Варя вернулась из школы заплаканная, и, даже обрадо- вавшись ему (бросилась на шею экзальтированно, с некото- рой истеричностью), слёзы удерживала едва-едва. “Что-ни- будь случилось?”, спросил он, робея перед незнакомым, открывшемся в Варе. Он вошёл вслед за нею в её комнату. “Нет, папа”, медленно, словно досадуя на что-то, ответила она, “чувствую себя неважно...” Это взрослое, женское чув- ствую себя неважно кольнуло в самое сердце. — Ты и вправду насовсем? Теперь будем вместе жить? — спросила она. Сразу после обеда Варя легла в постель. Егорка и Лопу- хин поехали в больницу без неё. В больничном гардеробе Егор разделся быстро, а с Ло- пухиным случилась заминка: гардеробщицу кто-то зычно позвал, и она, кинув Лопухину: “Щас!”, скрылась в дебрях между пальто и шубами. Когда он, наконец, избавился от своего кожаного пальто и устремился вслед за сыном на второй этаж, он увидел, что пред стеклянной дверью в от- деление Егор, по-подростковому переминаясь и глядя в пол, разговаривает с каким-то невзрачным светловолосым мужичком, интеллигентным, впрочем. Тот что-то медлен- но и успокаивающе говорил его сыну. Лопухин подумал, что это Танин врач, и приблизился к ним, подобравшись и вежливо ускорив шаг. Но мужик при его приближении взглянул на него, словно отталкивая от себя, и Лопухин до- гадался, что это не врач. В последовавший за этим миг он понял, кто это. В мириадную долю секунды после первого скрещения их взглядов, когда в глазах Харитонова полыхнула молния мужской непримиримости (моментально интеллигентно погашенная), когда фраза, адресованная Егору, пере- билась металлической паузой, — началась новая жизнь Сергея Лопухина. И он, помедлив незначительно, протянул навстречу руке Харитонова свою руку — для рукопожатия. Рукопо- жатие двух мужчин было несуетливым и достойным обоих. Через неделю Татьяне Егоровне сделали операцию, “унесли” почку. Прошло не без сложностей (ей не расска- зывали об этом ничего, но сама догадалась, когда узна- ла — почти случайно от глупой болтливой медсестры — что действо длилось шесть с лишним часов), и несколько дней она в тяжком полубеспамятстве, с долгими бредовы- ми снами, провела в реанимации, лежала пластом, под- ключённая к кислородным шлангам — пока, наконец, не пришла в себя. Ещё месяц ушёл на выхаживание, на на- бирание сил; надеялась после майских праздников выпи- саться, рвалась почти лихорадочно домой, к письменному столу, измаялась без работы, без писания, тянуло к Сто- лыпину — но не тут-то было: врачи-супостаты постано- вили перевести её в радиологию: требовалось облучение, ей назначили сколько-то грэев — не то 60, не то 90, — и получение этих грэев растянулось ещё на полтора месяца. Она тосковала, гневалась, неприлично ругалась с врача- 277276 тень титана / ми; притихла лишь тогда, когда Лопухин договорился с завотделением, всучил той взятку в 100 чеков, и Татьяне Егоровне дали отдельную палату, где она смогла писать; муж и сын привезли ей в больницу чемодан с её материа- лами, её удобную лампу настольную, и она накинулась на работу жадно. Писание шло, конечно, ни шатко ни валко, писалось много лишнего, не выкристаллизовывалось глу- бины, что-то важное ускользало, не давалось — не выхо- дило ткани; она жаловалась понимавшему её Харитонову (который теперь появлялся по утрам, в восемь, до завтра- ка, прикармливая пятирублёвками дежурных медсестёр), что получается не драп, а марля. Как вдруг в конце мая отступило всё привходящее, боль- ничная обстановка перестала отвлекать. Муж доставил ей, наконец, дозарезу нужную монографию о Столыпине (по- звонил, презрев все свои подписки, Балесу в бюро, и Балес через своего знакомого в посольстве ФРГ эти два толстен- ных тома со страшными выходными данными “Издатель- ство ИМКА-Пресс, Париж” ему передал; странным обра- зом, всё беззвучно, без последствий, сошло с рук), и словно по волшебству, роман покатился — и без судорог; она выда- вала в день по 8—9 густо исписанных страниц — небывалая производительность! (Обычно, если делала за день три-че- тыре страницы, бывала довольна.) Через четыре недели, за день до вожделенной выписки, “Последний год Столыпи- на” был окончен. И дома, в своём светлом строгинском ка- бинете, ей оставалось только кое-что доделать, переписать несколько неудачных кусков, что-то вырезать, что-то пере- клеить... В тёплый солнечный день в июле — в благодатный, мяг- кий, с лёгкими высокими облаками день, обещавший дол- гую счастливую жизнь — она отвезла готовую рукопись на Бутырскую улицу, Поликсене Дмитриевне. Жизнь вернулась. — У Татьяны Егоровны освободились руки для “Горького хмеля перемен” — бытовой повести о любви двух немолодых уже людей. Всякий человек достоин только жалости. В.В.Розанов В октябре 1983 года Татьяна Егоровна сказала мужу, что хочет развестись; он не возражал; и Лопухины разъехались и оформили развод. Таким образом, они прожили вместе без малого 20 лет. На этом, любезный мой и терпеливый читатель, мож- но было бы и заканчивать эту печальную хронику русской жизни. Но жизнь не остановилась в тех годах, и нити оттуда тянутся к нам сюда, в перелом между тысячелетиями, и оказывается, что то, что замесилось в середине века, живо и действует теперь. Солнце как всходило над горизонтом каждый Божий день — и при Олеге и Ольге, и при Иване Грозном, и при Сталине — так и всходит, и безостановочно каждый день сменяется ночью, а ночь — днём; люди де- лят жизнь свою на эпохи и периоды, а в природе — каж- дый день восходит солнце, и вчера-сегодня-завтра — это, по сути, цельный кусочек жизни, нераздробленный кусок времени; а то, что люди, выдумав циферблат со стрелками, начали этот цельный кусок измерять и дробить по своему произволу и удобству — это к делу подлинно не относится. Время-то непрерывно. И жизнь человека тоже. Татьяна Егоровна и Егорка остались в Строгино, а Лопу- хин с Варенькой переехали на Таганку, в бывшую Татьяны Егоровны квартиру, в которой она родилась и выросла (как причудливо распорядилась судьба!) — в уютную, любимую Лопухиным квартирку на антресолях старинного москов- ского особнячка, куда вела скрипучая лестница с неистре- бимым запахом древнего дерева и пыли. В этой квартире Варенька словно ожила, и робкое си- яние её глаз преобразилось, и несколько лет, до своего замужества, она с удовольствием вела дом. Здесь у них с Лопухиным часто собирались её друзья (чего в Строгино с 279278 тень титана / его строгим уставом, расписанным под Татьяну Егоровну, её писательство, и в заводе не могло помыслиться). По суб- ботам Варенька организовывала дома концерты; сначала играли ученическое: в четыре руки — танец маленьких ле- бедей, гопаки Мусоргского, красивые и сложные сонатины и этюды Чимарозы и Чулаки... С годами пришла очередь сонат Бетховена, адаптированного Рахманинова. Когда смолкало фортепьяно, принимались петь, звенела гитара, пили чай. Пусть скептическая усмешка кривит уста недо- верчивого читателя: мол, идиллия какая-то, так не бывает. Бывает, любезный читатель, ещё как бывает — когда душа не мертва, не зомбирована ещё... Однажды на варенькин день рождения один из её приятелей, Гриша Апостол, по- дарил ей сонатину собственного сочинения. Жизнь с Ва- ренькой не позволила с годами сделавшемуся лёгким на раскис Лопухину погрузиться в сплин. Тогда, в 83-м, Тимофеев ещё пребывал министром и ещё благоволил к Лопухину, и определил Лопухина заместите- лем директора одного из многочисленных минспцпромов- ских НИИ. Но то ли выдохся Лопухин на планете Титан, то ли развод так на него подействовал, но в НИИ он уже звёзд с неба не хватал и функции замдиректора отправлял вполне банально и равнодушно. После 83-го Татьяна Егоровна уже не написала ни одной книги. “Хмеля перемен” она уже не одолела. Она часто и подолгу болела, лежала в клиниках. Лопу- хин не оставлял её своим участием, навещал; они остались близкими людьми — насколько это было возможно после вместе пережитых разочарований и в присутствии, явном либо неявном, Харитонова. После того как летом 1987-го Егорка поступил в поли- графический институт, Татьяна Егоровна вышла замуж за Харитонова. Лопухин был до оглушения огорчён этим; он, когда Варя, зачисленная в Гнесинский и захваченная но- вой жизнью, отдалилась от него (на что он, кстати, не сето- вал), возмечтал неожиданно для себя о возврате к Тане: всё время, считай, вместе; хоть и развелись, а не расставались толком-то! Не выгорело... Поздней осенью 89-го, когда окончился октябрьский метельный листопад и первый снег устлал землю, Татьяна Егоровна умерла. Её похоронили на Кунцевском кладби- ще. Несколько литературных генералов присутствовали... Харитонов некрасиво, по-бабьи, рыдал на могиле. Весной 1990 года в Москву вернулся Голодец. Лопухин, увидя у себя в прихожей тёмноликого, как дьявол, призра- ка, с трудом признал в нём своего былого наставника и дру- га. Голодец был невероятно, инвалидно худ, измождён и словно сжигаем изнутри мрачным, бешеным огнём — толь- ко глаза горели на его почти мёртвом, чёрном лике да губы — тонкие, инфарктно-синюшные — непрерывно дёрга- лись. “Знаешь, кто на меня стучал?” спросил он у Лопухина, когда они на уютной, обустроенной руками Вареньки та- ганской кухне пили за встречу. “Донат. Я, напечатав своё письмо, машинку отвёз ему, потому что она у меня с почер- ком была: там какая-то буква западала... А он выдал. Он у них стукачом был штатным, ещё с войны... Сейчас кается, слезу пустил...” Новость о Донате оставила равнодушной — давно уж отгорело всё. Мельком проскользнула перед глазами че- репашья физиономия Прокоши, бурая морда Говорина и синий галстук элегантного. “Где вы, друзья-гебисты? Нет вас?... Ну и...” Голодец стал захаживать к ним часто; рассказывал о сво- их блуканиях по Москве, о былых друзьях. Данилыч преподаёт в Строгановском, секретарь партбю- ро; «в партию вступил, а?! говорил со мной сквозь зубы!..»; по словам Голодца, Данилыч в такого правоверного комму- ниста обратился, что не осталось на былом свободоискате- ле даже щёлки, через которую можно было бы поговорить по-человечески; Вероника Андреевна его — вообще лёд; кудахчет в гнезде над поздним ребёнком, дарованным им перед самым её климаксом... 281280 тень титана / —...сволочи, курвы... — злобно хрипел Голодец. Витюня Варенцов доцентирует на химфаке в Заочном Политехническом; пьёт; в развалину превратился; дочку свою пристроил к себе же в институт, в деканат; в лице — ничего варенцовского нет. “Я подозреваю, не твоё ли про- изведение? Так же исподлобья смотрит, как ты.” Ходит, соплячка, такой фуфырой, что сразу видно — взятки берёт. “— Москву — взорвал бы... Чтобы мокрое место только!.. И как бы оно смердило, это мокрое место...” “— Любого бы из вас, благополучных, за глотку — и бить, бить, бить, пока морда не превратится в мясное месиво...” Лопухин слушал пьяные излияния и вспоминал дав- нишний разговор в прошлой жизни, в одну из новогодних ночей. Вот тебе и Че Гевара с Белинским... Если Лопухин задерживался на работе, Варенька приве- чала Голодца, поила чаем, кормила, слушала его рассказы. Несколько раз во время гащивания его за Варей заезжал Гриша Апостол (она уже сказала Лопухину, что, как только закончит аспирантуру, выйдет за Гришу), симпатичный па- рень с её курса, таланливейший пианист, лауреат каких-то конкурсов и проч. — так она и Гришу усаживала за кухон- ный стол и заставляла его слушать голодцовские саги о лесо- повале, о шарашке. Саг доставало и на долю Лопухина... А потом Голодец захворал, да так, что залёг на своей раз- давленной тахте надолго и крепко. Варенька, взиравшая на него с каждодневно возрастающим пиететом — как же: борец! диссидент! (ах, это восторженное русское поветрие начала девяностых!!) — ездила к нему на Болвановку, в Первый Новокузнецкий, возила продукты, даже готовила, даже стирала ему... Лопухин осторожно сокрушался: не пе- ребор ли. — Но он же один совершенно! — раздражалась Варень- ка. — Но ведь у тебя своих дел невпроворот! А диссерта- ция?! У тебя же второй год аспирантуры кончается!.. Отне- сись к этому серьёзно!.. — Ай, да ладно тебе!.. — отмахивалась она. Она изменилась: сделалась нервна, задумчива... Весною 91-го, в марте, — не прошло и года с появления на Москве Голодца, — она сообщила Лопухину, что вышла за Голодца замуж. Это был удар. Рушилась самоё судьба. Прожитое начисто лишалось смысла. Лопухин кинулся на Болвановку. Он не- милосердно тряс немощного черноликого монстра за груд- ки, он орал так, что голос сорвал. — Почему так воровски?! Знаешь, мерзавец, что берёшь не своё!! Гнил, смерд, в пустыне из-за своего же идиотизма, из-за фанаберии кретинской, жизнь свою испоганил, впу- стую перевёл — а теперь свеженькой чистой девчатинки захотелось, да? клубнички росистой, утрешней?? Её свет- лую жизнь в ту же яму зловонную забить, да?? За собой — в дерьмо?! Диссидня вонючая! Голодец, сидевший с ногами на своей зелёной обшарпан- ной тахте с подтянутыми к подбородку острыми коленями, походил на огромное насекомое; он взирал на Лопухина с вампирной, ядовитой ненавистью и мстительно усмехался, скрипел: “Сладкая жизнь — только тебе в удел, да?” Вернулась из магазина Варенька с нагруженной битком авоськой, села на тахту рядом с этим сошедшим со страни- цы Кафки тараканом, словно защищая его, с вызовом мо- лящим глядя на Лопухина, и Лопухин впервые увидел, как Варенька сделалась похожа на Марину: дрожащие, опущенные, будто от обиды, уголки губ, морщинки у глаз... Но и отцовский взгляд исподлобья, лопухинский... И что- то знакомое промелькнуло в этой картине — Варенька на этой смрадной тахте рядом с Голодцом, — словно виден- ное, дежа-вю. Вспомнился давний сон. Задыхаясь от злобы, от жалости и любви к Вареньке, от безысход-ности впустую прошедшей жизни — рукой мах- нул и убежал... Больше он Голодца не видел и на Болвановку глаз не казал. А когда Варенька навещала его на Таганке, с падаю- щим сердцем замечал её бледность, понурость — монстр из неё энергетику вытягивал, этой энергетикой жизнь свою гаснущую подпитывал. Лопухин кормил Вареньку швей- царским сыром (не жалел денег на него), тушёной вырез- 283282 тень титана / кой, собственного изготовления пельменями (научился всё готовить, научился, и даже удовольствие в этом находил)... Варенька рожала дважды, и дважды — трудно, опасно, на грани, и дважды — крупных неживых мальчиков: перед самыми родами захлёстывались пуповиной. Как-то, убираясь зачем-то в шкафу, Лопухин наткнулся на некий целлофановый мешочек от рубашки и увидел там часики, заколки, платок... Где это лежало все эти годы? Как это подсунулось опять в руки? С полчаса вертел эти мелочи, рассматривал, даже нюхал — они до сих пор, спустя трид- цать почти лет, пахли марусиными духами, и, оказывается, он помнил этот запах. Маруся. Маручелла... В 1994 году Лопухин по приглашению поехал в гости к Балесу. Тот встретил Лопухина в аэропорту Кёльна-Бон- на (перебрался к себе на Рейн окончательно) на устраша- юще огромной, величавой последней модели “порше”. Он был всё тот же крепкий, краснорожий инопланетянин, над кем время не властно. Месяц Лопухин жил на его вилле в Бад-Хённефе, под Кёнигсвинтером, на берегу Рейна. На другом берегу, среди тёмной вестфальской зелени, тихой беззвучной жизнью жила окраина Бонна. По бурому Рейну мимо окон лопухинской комнаты день и ночь плыли гру- жёные европейским добром вместительные баржы под гол- ландскими, французскими, швейцарскими флагами. Фирму “Реста С.А.” Балес давно закрыл: итальянцы и японцы вместе придумали что-то такое сверхклассное, что молочко “лого” превратилось в нечто ветхое, в детский ле- пет. Затянули вы с контрреволюцией, хихикал Балес. Ло- пухину он подарил десять тысяч марок. Так и почило без славы, в забытье и ненужности, голод- цовское нечаянное изобретение, из-за которого поднялся в своё время такой сыр-бор в судьбах троих... Как-то, в один из последних дней перед расставанием, подпили и разговорились на тему о титаните-втором: мол, чему служили? кому помогали? Балес сокрушённо головой крутил: кто же знал. “Ты знал! — кричал Лопухин, — ведь предсказал же падение коммунизма!” — “Да это я так, — кривился Балес, — больше выпендривался, чем в самом деле думал... Честное слово, не мог даже предположить, что коммунократы такими слабаками окажутся. Разорили Россию за 70 лет и американцам на тарелочке её поднесли.” В доме в Никольском Посаде теперь жила мамина се- стра, тёть Наденька. Лопухин перевёз её туда из её степной деревеньки... В собор на Николиной горе он так и не со- брался заглянуть, уехал. Через какое-то время тёть Надень- ка написала ему, что собора больше нет — чуть не завалил- ся от ветхости, и его снесли. На его месте построили здание для николопосадской мэрии. Как-то в метро встретил Прокошу — столкнулись на пе- реходе Китай-города буквально нос к носу, никуда не деть- ся. Лопухин дёрнулся, засуетился постыдно: таился, таился в нём прежний страх, не вытравило его время! Прокоша, втянув в плечики совсем ссохшуюся черепашью головён- ку-луковичку, руку ему пожал, усмехнулся... “Не забывай, что ты обладаешь уникальной и нестареющей информа- цией... Не расслабляйся, Подсолнух... Помни о тени Тита- на, помни...” — И пропал в толпе, на прощанье лишь этак пальчиком кривым, узлистым, погрозил. И — на месяцы, на годы застряло в голове шелестящее: “не расслабляйся... не расслабляйся... Помни о тени... пом- ни о тени...” Егорка издал четырёхтомник Татьяны Егоровны и на международной ярмарке в Праге завоевал почётный ди- плом и очень выгодно продал копирайт одному хорошему французскому издателю. “Русское лихо”, “Скорбящая” и “До и после греческих календ” сделались вдруг на Западе популярными — в общей реке недолгой популярности все- го русского. Когда в издательском деле начались трудности, вернее, кончились лёгкие пути, Егорка переключился на издания учебных пособий и иллюстрированых тетрадей со шпаргал- ками в виде закладок. К этому времени институт Лопухи- 285284 тень титана / на-старшего благополучно почил, и наш герой, доктор наук и лауреат госпремии, остался безработным. Сын Егор Сер- геич взял отца научным редактором к себе в издательство (платил четырёхкратную зарплату против его былой замди- ректорской), и отец-доктор так учебные пособия по химии и физике ему дошлифовал после авторов, что, несмотря на сопротивление и интриги издательских монстров, Егор Сер- геич и в Гособразовании выиграл какой-то конкурс. На Егора разобиделось издательство “Князь Ингвар”, которое пребывало монополистом в этом секторе рынка до егорова появления. Началось всякое; в офисе замелькали личности, одного взгляда на гадкие физии которых было достаточно, чтобы настроение отравлялось на целый день. Бандиты держались нагло, красовались этой наглостью... Боссы их, приезжая, сразу скрывались у Егора в кабинете, шестёрки сидели или у секретарши Лерочки, или пили кофе в общей рабочей комнате; усмехаясь и озираясь, довольные тем, что девушки-сотрудницы испуганно отводят от них гла- за, они поигрывали ножами-“бабочками”. Лопухин пережи- вал, а Егорка смеялся над отцовскими страхами; его сын под невзгодами держал удар невозмутимо, как скала. Лопухин понял, что сын сильнее его. Наконец, после долгой подготовительной работы, тон- кой, изнурительной, была назначена встреча, и в офис к Егору приехали хозяева “Ингвара”. С ними ввалилось че- ловек двадцать бандитов. Хозяева и Егор заперлись у себя, а бандиты расселись в рабочей комнате... Рожи — не просто разбойничьи, а — тупые по-особенному. От них сделалось темно, словно тучи набежали на небо — хотя снаружи си- яло июньское солнце. Лопухин-старший сидел сжавшись, исподтишка поглядывал на этих собранных, серьёзно мол- чащих страшных молодых людей. Это какой-то генный изъян, думал он. Такие разные — а похожи друг на друга, как клонированные кабаны. Бандиты пили кофе — девоч- ки Егорушкины трясущимися руками наливали его поми- нутно и подавали им — и по очереди выходили курить в коридор, вежливо и без сопротивления вняв запрету на ку- рение в комнате. Показалась в дверях испуганная секретарша Лерочка, воробышком пропищала просьбу Егора Сергеича, чтобы Лопухин зашёл к нему. В кабинете у Егора царила вполне рабочая, даже друже- ственная, атмосфера. На лицах играли спокойные улыбки. Напротив Егора и его зама, такого же молодого и краси- вого внутренней уверенностью Дениса Репкина, распола- гались гости — два пузатых мужика мафиозного обличья (один — грузин, другой — еврей) и молодая круглолицая бабёнка, изящная, ситцеглазая, но яркий макияж, ухвати- стые повадки и грубовато громкий, не по-женски уверен- ный прокуренный голос портили это изящество, делали незаметной её красоту. Она чем-то походит на Лену Нови- кову, подумал Лопухин, покашиваясь на неё, вот странно! Егор Сергеич пригласил отца присесть, спросил кое-что по работе (в производстве было шесть, для каждого класса, с пятого по десятый, пособий по математике). Лопухин про- светил незнающих. Денис, играя умными глазами, не без насмешки, пояснил грузину и еврею, о чём речь. Бабёнка, раздосадованная невежеством своих помощников, свер- лила их презрительным взглядом исподлобья (ясно было видно, то первую скрипку играет она, мужики у неё на под- хвате), потом пресекла их дурацкие вопросы и заявила, что она удовлетворена, вопросов больше нет и в дальнейшем не возникнет, “если будем делать, как договорились.” — Но это уже — окончательно, да, Егор Сергеич? — с нажимом воскликнула она. Егор отвечал ей с таким же взглядом исподлобья; Ло- пухин обомлел: он вдруг увидел сходство его сына и этой особы. — Разумеется, — улыбаясь, заявил Егор. — Нам вашего не надо, но и мне не мешайте делать моё дело и брать моё. Они отчалили. В кабинет донёсся топот уходящих с ними бандитов. В кабинет заглянул один из них. — Всё в порядке, Егор Сергеевич? — очень интелли- гентно спросил он. — Да, Лече. Спасибо. Завтра я к Исе заеду, — ответил Егор. 287286 тень титана / — У тебя что, с дагестанцами тоже что-то есть? — удив- лённо, почти разгневанно спросил у сына Лопухин, когда за бандитом закрылась дверь. — Во-первых, это не даги, а чехи. Во-вторых, половина сидевших там были мои люди, пап, — ответил Егор. — Ты только в эту сторону моей работы не суйся, это настолько не твоё, что... — Да-а-а, — только и оставалось протянуть Лопухину. — Ну и времена-а-а!.. Я наслышан, конечно, но то, что это и тебя коснётся... — Пап, повторяю, это не твоё-о-о, понимаешь? Ты вне этой жизни, и радуйся... У чехов наверху всё скуплено, а уж на нашем-то уровне... — При чём здесь чехи? И что это за “даги”? — “Чехами” на жаргоне чеченцев зовут... — Тьфу! Ладно... Что это за баба? Знакомая как будто, но не вспомню, где видел... — О-о-о, это ещё та баба! — воскликнул Денис Репкин. — Владелица “Князя Ингвара”. Ещё в эпоху первых коо- перативов развернулась. И молодая ведь! Не голова, а дом советов. — Чепуха! — засмеялся Егорка. — Какой там дом со- ветов!! Она не головой работает, а другим органом своего тела, которая пониже на полкорпуса и не так на виду. Уди- вительный бабентус, пап! Поставила свой бизнес исключи- тельно тем, что давала нужным людям. Как ты её назовёшь? Шлюха? Нет. Денису она не даст, даже за деньги, при всём его мужском обаянии. И мне тоже. Тут мораль особая при- сутствует... Даёт от префекта и выше. Тому, кто на пользу её бизнесу. Зато и фирму поставила шикарно! Да, Денис? Из- дательство у неё мощнейшее, ничего не скажешь... Начала с нуля, и за четыре года оборот подняла до трёх миллионов долларов в год!.. Завидую... Она, конечно, далеко не дура... Молодец, в общем, баба. Нервы у меня потрепала!.. — В ваше время таких бойких баб, Сергей Николаич, не было? — ухмыльнулся Денис. — Были, конечно, иначе откуда бы они сегодня вдруг взялись? Просто другая жизнь была, и они были не так на виду... Всё же где я её мог видеть? Как её звать-то? — Варенцова Инга Викторовна. Инг-вар отсюда...— по- яснил Денис. Лопухин торопливо отвернулся к окну, пожал плечами, вдруг охваченными морозом. — Нет, не знаю такую... Голодец умер от туберкулёза и рака прямой кишки в ян- варе 2000 года. Варенька, побледневшая, осунувшаяся, потухшая, вер- нулась на Таганку... Обняв его, долго плакала... А через не- делю, поднимаясь к своей двери на антресолях по лестни- це, он услышал любимое своё и варино начало семнадцатой сонаты Бетховена. Жизнь возвратилась — в который раз... День рождения её и Егорки, 1-го мая, впервые за мно- го-много лет, отметили вместе. Егоркиной дочке Тане уже исполнилось 7 лет. В июне Гриша Апостол объявился вновь. Он уже сделался мэтром, месяцами концертирует на За- паде, но так и не женился, и как только узнал, что Варя свободна......И Варенька не отторгнула его, они стали жить вместе; и у неё появились какие-то дела по его оркестру, и она часто звонила Лопухину то из Буэнос-Айреса, то из Люксембурга, то из Лондона — потому что Лопухин стал прихварывать сердцем, и она беспокоилась. И вдруг раздался звонок из Парижа: “Па-а-ап, мы с Гри- шей расписываемся, здесь, в Париже, в консульстве нашем. Приезжай на свадьбу, пап. Ты через семь месяцев опять дедом станешь!.. Виза тебе заказана, позвони в посольство французское; билет на Эр-франс тебя уже ждёт в агентстве, съезди туда, забери!” Слёзы счастья застили глаза. Лёгок на слёзы сделался — ближе к старости-то... В Москву возвратился в первом классе на рейсе “Эр Франс”, солнечным утром — счастливый, умиротворённый, легко-беспечный. — В очереди, толпящейся к паспортному 288 контролю, мелькнуло кнопконосое веснушчатое личико — изменившееся, конечно, с годами, но знакомое. Лопухин по- думал: интересно, а чем сейчас занимается этот кнопконосый, некогда обыскавший его и угостивший сигаретой “новость”? Но вот когда, покинув такси перед воротами своего дво- рика на Таганке, увидел, что здесь же следом притормозил чёрный “ауди-80”, за пыльным стеклом которого маячила всё то же кнопконосая личина, вспомнилось вспышкой предо- стережение старика Карташевича в метро. “Помни о тени...” Лопухин метнулся через залитый солнцем дворик в подъ- езд дома, двумя прыжками, преодолевая внезапную одыш- ку, взлетел по ступенькам старенькой деревянной лестницы (когда-то, замирая от волнения и счастья, пробирался здесь в темноте вслед за Таней). Шаря ключом в поиске замка, вдруг вспомнил серое непроницаемое небо в новогодней ночи и свои мысли о Боге, к которым он больше в течение всей жиз- ни так и не нашёл времени возвратиться и додумать что-то невероятно важное — единственно важное на этом свете... Он не успел вставить ключ в замок, когда на лестнице сделалось темней: свет снизу, из двери подъезда, загородился тенью... Кнопконосый стоял на нижней ступеньке. “Таня, Таня...” вдруг взмолился Лопухин. В руках кнопконосого торчал пи- столет с длинным узким стволом. Выстрел прозвучал тихо — тише, чем лёгкий хлопок ладонями — и Лопухин не ус- лышал ничего. И не почувствовал ничего: пуля попала ему в голову, и смерть его была мгновенной. Ушла эпоха, на последние времена которой пришлась жизнь Тани и Серёжи Лопухиных. Вспоминая — думай, думая — помни, советует древний римлянин. Он имел в виду, конечно, некие свои обстоя- тельства, римские, но и нам, живущим в русских условиях, не худо бы воспользоваться древним советом. Вспоминая — думай; думая — помни. Сдаётся, сейчас, на переломе, самое время. Москва 1999—2001 в ночи, Женщина повесть или Холм Женщине, тридцать лет назад приютившей в своей юрте одинокого путника в степи, накормившей его и напоившей шубатом — кумысом из верблюжьего молока — п о с в я щ а ю 291290 женщина в ночи, или холм / I «...ужасало даже богов. Они решили, наслав на них жёл- тую бурю и великий голод, умертвить их. Псоглавые [люди погибли] все до единого. Пустой [город] псоглавых [боги] разрушили, чтобы скрыть ужасное, и запретили людям [по- сещать] этот холм. Но Кхан-Ыш, повелевавший Временем, презрел запрет. Он назвал холм своим именем и начал строить на нём храм, посвящённый Хроносу. За это [боги лишили] его покровительства, а постройку обратили в ру- ины. Люди [навсегда оставили] эти места, где воцарился ужас. Лишь блуждающий вихрь время от времени проно- сился над пустой степью...» Я заснул, не дочтя фразы. Рука уронила книжку, и она раскрытыми страницами — домиком — улеглась мне на грудь. Бумага приятно холодила кожу: даже сквозь сон приятность ощущалась. Но сон получился странным и тревожным; грезилось что-то неудобное, неспокойное — шевелящийся хаос мягких космических глыб. Я спал — но знал, что окно за изголовьем кровати распахнуто настежь в ночь, и оттуда в комнату сочится духота. Номер в гости- нице с дощатыми, старообразно крашеными полами, был просторен, но и это не спасало от жары. Я не выключил бра, и на свет из ночи слетались мотыльки и комары; я говорил себе, что надо бы проснуться, изгнать нечисть, погасить свет, устроиться на ночь по-человечески — но мне мешали глыбы — они вязко клубились, вращались, плавали перед глазами, и Некто говорил мне что-то, а я никак не мог понять этого говорения. Проснулся я от резкого звука, похожего на крик. Меня словно стегнули плетью. Я сорвался с подушки, вскочил с постели. Книга шлёпнулась с груди на пол. Стена в круге света возле бра была усеяна комарами и мелкими чёрными мотыльками. В окно глядела с чёрного неба рез- ко-белая Луна — в промежуток между кронами пирами- дальных тополей. Я перевёл дух, вернулся на Землю... В номере было не жарко. Из окна несло не духотой, а су- хим холодом. Я вспомнил когда-то ученное в школе о резко континентальном климате в Азии. В шторе с неприятным шуршанием билась бабочка. Я поднял книгу («Легенды Центральной Азии в византийских хрониках IX—XI вв.»), положил её на стол, встряхнул штору, из складок которой прянуло и умчалось в ночь, в океан лунного света, существо с чёрными, дрябло трепещущами крыльями величиной с кулак. Мне показалось, что существо на лету оглянулось на меня гневно и хотело крикнуть мне что-то угрожающее; и в этот момент повторился крик, разбудивший меня полуми- нутой назад. Я в то время был ещё молод и никогда в жизни не слы- шал крика, исполненного такой боли и отчаянья. Кричала женщина. Крик походил на звериный вой и состоял из протяжного переливчатого звука, где «о-о-о» переливалось в «а-а-а», а потом в «у-у-у»... Крик приближался. Я побежал к бра, выключил его и вернулся к окну, под острый взор Кого-то, глядящего на меня из пронизанной лунным сия- ньем ночи. Улица внизу с ближней стороны, что под окном, была обсажена тополями — мощными, стройными, спокойными в своей силе колоссами. В лунном воздухе их неподвижные кроны казались металлическими. С другой стороны улицы тянулся кирпичный высокий забор, верхний рант которо- го, выбеленный резким светом Луны, походил на лезвие бритвы. Крик исходил оттуда, от забора. В тени, отбрасыва- емой забором, я сначала ничего не разглядел; потом увиде- 293292 женщина в ночи, или холм / лось шевеление тьмы; шевеление преобразовалось в неров- но идущего мужика, одной рукою опирающегося на забор. Мужик был пьян. В тени серела его рубаха. За ним, метрах в семи, двигалась кричащая женщина. На женщине были светлые босоножки: я разглядел в темноте сначала эти шагающие босоножки, а потом женщину. Мне показалось, что у мужика рубаха испачкана, в пятнах крови — как-то само собой вязалось к этому крику на ночной улице под инфернальной Луной, что здесь должна быть кровь... Мужик остановился, будто обессилел, и привалился пле- чом к забору, качаясь и клонясь к земле ломающимся те- лом. Остановилась и женщина. Крик прервался; в тишине ночи я расслышал её бормотание: я разобрал «гадина» и цепь отчаянных, последних матерных слов. Цепь заключи- лась отчётливо произнесённым женщиной: «Чтоб ты здох», за чем она опять добавила с чувством: «Г-г-гад-д-дюга!». Она сорвала с ноги босоножку и, взвизгнув, швырнула ею в мужика. Босоножка ударилась о забор и отлетела к мосто- вой, в лунный свет, превратившись в безвредное белое пят- но у бордюрного камня. Женщина приблизилась на шаг и вторую босоножку швырнула своему спутнику в голову — и попала. Мужика как током ударило, он пружинно выпрямился и с невообразимой в его состоянии быстротою подскочил к жен- щине; бедняжка даже не успела изготовиться; в следующую секунду он, размахнувшись правой рукой от плеча и не сдер- живая силу, ударил женщину в голову, в висок. Она упала на колени, подняв к нему лицо и даже не сделав попытки загородиться, и тогда он ударил её опять — правой же ру- кой, но на этот раз размахнувшись слева — словно кинжал всаживая, — кулаком наотмаш, в лицо. Она безмолвно по- валилась на спину; мужик пнул её ногой в живот и побежал прочь — побежал проворно, споро, не по-пьяному. Я моментально напялил на себя спортивные трикотаж- ные штаны и кеды (под светом Луны) и ринулся вон. На диване в холле, под двумя раскидистыми комнатны- ми пальмами спала дежурная по этажу — горы живота и бёдер под белой простыней; комнатная лампа горела на её стойке, похожей на трибуну для выступлений; горы не про- будились от моего топота. Все шесть пролётов лестницы, на которой противно во- няло кошками, я промахнул за секунду. Внизу, в фойе, ненужно огромном, похожем на пещеру с циклопически высокими потолками, никого не было, и све- та не было; оно смутно освещалось через пыльную стеклян- ную стену фонарём снаружи. Ключ торчал в замке двери. Я отпёр дверь, забрал ключ с собой (вспомнил, как, вселяясь вечером, подписывал “Правила внутреннего распорядка”, коими предписывалось соблюдать запрет на возвращение в гостиницу позже 23-х ноль-ноль) и выскочил на крыльцо. Здесь открылся инопланетный ландшафт: просторная площадь, ближняя половина которой лежала в резкой тьме, а дальняя, словно отрезанная ножом, освещалась феериче- ским светом Луны и имела в себе мало земного; тусклый фонарь на углу светился бесполезным светлячком; далёкие дома по периметру выглядели странно, словно создания не человеческих рук и чужой природы; и ни намёка на тополя и забор. Я запер за собою дверь и наугад припустил бегом вокруг гостиницы. Я даже майки не надел, выскакивая, и холод неприятно окатывал мой обнажённый торс. Улица с тополями и забором, залитая Луной, открылась с тыла здания. Ни мужика, конечно, ни женщины... Ёжась от холода, я двинулся по тротуару, внимательно вгляды- ваясь в самую темноту под забором; никого. Я оглянулся на гостиницу, выглядел своё окно; оно единственное — в третьем этаже — было распахнуто, чернело проёмом. Да, всё происходило здесь вот; женщина упала здесь; вот её бо- соножка — у щербинки бордюра... вот и другая, под клад- кой забора... Я подобрал обе босоножки, держа их за тонкие пяточ- ные ремешки. Откуда-то из темноты вышла грязная белая дворняжка с хвостом кольчиком. Она посмотрела мне в глаза человеческим взглядом, внимательно обнюхала босо- ножки и молча сопроводила меня до крыльца гостиницы. Чего ради я принёс их к себе в номер? Я не понимал; словно кто-то другой это сделал; с ними в мой номер про- 295294 женщина в ночи, или холм / никло что-то таинственное... Я накинул на плечи рубашку и, став к окну в лунный луч, тщательно, со странным чув- ством, осмотрел их. Они были уже не новые, уже побежа- ли морщинками по мыску, отмеченными забившейся туда пылью; набойки, правда, были новенькие, едва хоженые; под светом Луны сверкнули шляпки гвоздиков... Один из ремешков был аккуратно пришит вручную, суровою нит- кой. Я засунул пальцы внутрь, в узкое пространство под мыском; мне показалось, что босоножка ещё хранит тепло. Луна светила нестерпимо ярко. Я никогда не видел тако- го сияния. В Москве, Питере, на югах, в Киеве, в Донецке, — всюду, где я побывал за свою недолгую к тому времени жизнь — Луна светила мягко, ласково, романтично. А здесь, в казахской Степи — с высоты сияла не кроткая Селена, а яростный Зрак Неба. Я оставил босоножки на широком, как стол, подоконни- ке; не включая света, я вымыл в ванной руки; вернувшись в выхолодившуюся комнату, я тщательно задёрнул окно плотными толстыми шторами, в темноте почти фотогра- фической разделся наощупь и улёгся под одеяло с намере- нием уснуть. Из упрямства молодой природы я не стал за- крывать окно: мне хотелось свежего воздуха, а под одеялом было тепло. Но так и не заснул, не смог — маялся без сна в неинтересных, никчемных мыслях. Изредка задрёмывая, я вспоминал, что на подоконнике за шторой стоят босонож- ки женщины, слышал снова её крик — и сон бежал... Лишь под утро я было уснул, но мне приснилась яркая Луна, мешавшая спать, и кто-то пел за окном переливчато. «Это песнь кочевника», произнёс ясный и красивый женский голос. Я открыл глаза — солнце пробивалось сквозь што- ру и приглушённо-золотистым светом полнило комнату. В открытое окно доносились звуки возродившейся жизни (тарахтенье моторов проезжавших по улице авто и чири- канье птичек); на подоконнике за шторою сидела горлица и ворковала горестно, стонала истомно. Воркование и пре- образовалось моим сном в переливчатую песнь кочевника. Мне приснилось этой ночью, Что луна по небу плывёт. Я проснулся — небо светилось, Это солнечный был восход. Гёте, «Западно-восточный диван» II Палево-золотая горлица, бия крыльями, мягко вспорх- нула с подоконника и взмыла вверх и исчезла там — сто- ило мне лишь раскинуть шторы. Солнце — благостно-го- рячее, ласкающе-горячее после ночного холода, который, оказывается, ещё помнился моими плечами — хлынуло в комнату и плотно окутало меня теплом и светом. Тополя за окном приветствовали меня сдержанным шелестом шёлко- вых крон. Улочка под окном предстала вполне заурядной: пыль- ный асфальтик, узенький ямистый тротуарчик, выщер- бленный бордюр, вдоль нештукатуренного забора из тём- но-красного кирпича — чахлая и редкая травка, уже вы- цветшая от жары... В некотором отдалении в тени забора притулился сутулый «москвичок» — «407»-ой — с подъятым капотом; мужичок-с-ноготок самозабвенно копался подле в куче промасленных запчастей руками, грязными по плечи. По его основательной неторопливости, по скупым движе- ниям видно было, что копание это доставляет ему подлин- ное удовольствие. Ему было некуда спешить в сладкое субботнее утро. Может быть, предвкушением вот этого насладительного копания в моторе по утреннему холодку он и жил всю не- делю. Отсюда, с третьего этажа гостиницы, виделось, чту скры- валось забором с земли. За ним располагался всего-навсего школьный двор; вдали, под завесой прямо бьющего в глаза Светила — трёхэтажное здание, в котором сразу угадыва- лась школа; палисадничек огороженный с цветами, садик — с деревьями, кажется, яблонями; а с близкого краю, возле забора — спортивная площадка с двумя взирающими друг 297296 женщина в ночи, или холм / на друга баскетбольными щитами без колец; под щитами толклась группка бронзовотелых мальчишек, вечных, как это сияющее с небес Солнце, которые собирались гонять в футбол и камешками и дощечками обозначали границы ворот... Плоский, пыльный, почти бесцветный в своей обыден- ности мир... И всё же у меня возникло чувство, будто я начал листать книгу, обещающую стать интересной и даровать раскрытие неких тайн, о которых я знал только то, что они есть, эти тайны, но какова их природа и о чём они, оставалось неве- домым. Откуда, казалось бы, здесь взяться тайнам? Босоножки стояли на подоконнике и пеклись Солнцем. Я взял их — осторожно, словно они были из хрупчайше- го стекла. Я повертел их в ладонях, вглядываясь в каждую морщинку на мыске, в стежки нитки. Кто-то словно под руку толкнул меня, и я поднёс их к носу и понюхал. Острый запах нагретого кожимита защекотал ноздри. В этот миг под окном остановилась голубая «Волга». Не Дирижёр ли взмахнул палочкой? Из шофёрского окошка показалось уз- кое улыбающееся лицо и воззрилось на меня, нюхающего босоножку. — Алексей Михалыч! — Ясный зов пронзил солнечное негромкое пространство субботнего утра. — Вы уже поза- втракали? Я мгновенно смутился, поспешно отбросил босоножки на постель за спину (не на пол, словно боялся их разбить) и прокричал в ответ, что — нет, не завтракал ещё. — Отлично, Алексей Михалыч! И не завтракайте! Мы вас ждём у входа, спускайтесь! И «Волга», сверкнув на солнце оленем на капоте, умча- лась. Я собрался с солдатской быстротою. Я не думал о том, что это за «мы» сидели в «Волге». Я не знал узколицего, но делать было нечего: Дирижёр вёл оркестр. Босоножки я убрал в шкаф, на пустую бельевую полку — с чувством, что откладываю несрочное, но важное дело, к которому ещё вернусь. Перед тем, как покинуть номер, я присел к столу, вырвал из блокнота, который всегда ношу с собою, листок и шариковой ручкой вывел на нём крупно и аккуратно, на- клонным чертёжным шрифтом: «Найдена пара женских босоножек. Обращаться в гостиницу, номер 333.» О, если б знал наивный Слокенбергий, Чей перст коснулся клавиш, чья рука Мехи движеньем мощным раздувала! Н.Курциус. «Тристрам Шенди в рифмах» III «Волга» стояла, почти уткнувшись передним бампером в ступени; обе передние дверцы её были распахнуты; в этом положении она походила на космический летательный ап- парат, только что приземлившийся после стремительного спуска с небес. По обе стороны её, опираясь на дверцы, в симметричных позах стояли двое улыбающихся приветли- во инопланетян: один — тот самый узколицый блондин, голубоглазый, моложавый, но уже с большими залысинами по бокам гладкого лба; второй был постарше, казах: раскос, скуласт, черноволос, с чётко очерченными арками чёрных бровей на атласно-белом лице. Он был одет стильно: во всё бежевое, просторное — льняная рубаха навыпуск с боль- шими карманами, штаны широкие, строго выглаженные, светлые сандалии. При моём появлении он вышел из-за дверцы, словно из-за укрытия, и, не отнимая от меня улы- бающегося взгляда, взбежал по ступенькам навстречу мне, и я шагнул вниз навстречу ему, и мы сошлись на середине. Его сухая узкая ладонь сжала мою ладонь цепко и крепко. — Тулебаев, — отрывисто произнёс он, отчётливо ар- тикулируя каждый звук, и ещё расширил улыбку, одаряя меня щедрой белизной мелких и частых зубов. — Можно просто Ануарбек. — Вы — автор монографии о стохастике в исследовании природных явлений, — улыбаясь в ответ, сказал я. Улыбка Тулебаева ещё расширилась, глаза его сладко за- жмурились, и он даже голову отвёл назад. 299298 женщина в ночи, или холм / — Никак, и в Москве меня читают-с? — пропел он. — А ка-а-ак же-с! — в тон ему пропел я. Тулебаев похлопал меня дружески по руке выше локтя. Ему явно польстила моя осведомлённость. Мы спустились по ступенькам к машине, где моё рукопожатие принял го- лубоглазый блондин. — Ну, меня-то уж вы точно не знаете, — сказал он. — Мы монографий не пишем-с: люди скромные, пролетарьят-с. Степан Августович меня звать. В разговоре, естественно, просто Степан. Сейчас мы едем завтракать, жена и дочка накрывают в саду. — Я понимаю, что попал в почтенную компанию, — лег- ко сказал я, — но всё же: кто вы такие? и с какой стати взя- лись меня кормить? — А с такой стати, что вы — первый за два года суще- ствования Института Степи сотрудник академического ин- ститута из Москвы, который почтил нас командировкой, — со скупой улыбкой ответствовал Тулебаев и глянул на меня остро, оценивающе. Момент знакомственного друже- любия миновал, по всей видимости; завязывался сюжет. — А то люди от вас всё мимо нас: в Алма-Ата, в Алма-Ата... Усаживайтесь, — он распахнул заднюю дверь. — Почётные гости ездят сзади. Две недели назад мы возили в этой ма- шине Льва Николаевича Гумилёва. Знаете такого? Когда вырулили на улицу с тополями, я попросил оста- новиться и спросил у Степана клей. Он извлёк из бардачка тюбик клея «Момент». Объявление о босоножках я прикле- ил к пыльному кирпичу забора напротив своего окна: там, где разыгралась ночное действо. — Это наверняка Володя Барбье, — сказал Степан, вы- слушав ночную историю. — Хороший мужик, в машинах бог, всему городу чинит, но за последний год спился вчёр- ную... слабак... Бъёт Лизу свою беспощадно. Вымещает на ней злобу неизвестно за что... Убъёт бвабёнку, наверно... Я изумился неожиданной фамилии. — Немец! У нас немцев — полгорода, — пояснил Степан. — В сорок первом с Волги сюда нагнали. У нас и радио городское на немецком вещает по пять часов в день. Да я и сам — немец. Вернее, неморосс! — Он хохотнул. — Отец немец, а мать русская. Знаете, какая у меня фамилия? Пфефферпфайль! С первого раза ни за что не выговоришь. «Перечный столб», если с немецкого перевести. Ну, что это за фамилия! Всю жизнь завидовал простым русским фа- милиям! Надысь заявление подал на смену. У меня жена — хоть и казашка по матери, а — Иванова. Замечательная фамилия! роскошная! Представляете — буду: «Степан Иванов»! Во! Ничего больше не нужно! Так я узнал, в гости к кому меня везут и кто: Пфефферпфайль был заместителем директора Института Степи по хоздеятельности и общим вопросам. В Москве меня предупредили: подполковник Конторы; серьёзный мужик; не просто же так перевели его из Алма-Аты в Жексанай. Смотри там, не ляпни чего, неровён час... Солнце набирало ярь; воздух, ввихривающийся внутрь «Волги» через открытые до предела окна, теплел с каждою минутой. Центр города показался мне неуютным: двухэ- тажные домики с облупленными фасадами; меж ними — чахлые пыльные клёны и худосочные вялые ивы с бессиль- но свисающими до земли и болтающимися под ветром вет- вями; скверно асфальтированные ямистые мостовые, мало- тенистые скверики с побитыми скамейками и подранными кустами сирени... Но зато за зданиями иногда вдруг откры- валась исполинская стена серо-фиолетовой Степи, похожая на море и загораживающая бесцветное небо. Оттуда исхо- дила эманация мощи; простор, дышащий в этом фиолето- вом сиянии, будоражил и звал, притягивал душу — бездна бездонная. Пфефферпфайль жил на окраине, в своём доме — на весело и уютно кипящей зарослями сирени и шиповни- ка вдоль штакетных заборов улочке, сплошь состоявшей из окружённых плотными садами собственных домов — всех, как на подбор, в один этаж и с крохотной мансардой над входом. По тенистой виноградной дорожке, ведшей 301300 женщина в ночи, или холм / от деревянной калитки к белёному извёсткой, как на юге, дому и дальше мимо крыльца и террасы, он провёл нас за угол дома, в сад, под пятнистую сень развесистых коря- жистых яблонь и мощных, как дубы, груш. Рядом с одной особенно могучей грушей белела свежим обструганным деревом беседка, где нас ожидал накрытый к завтраку просторный круглый стол из струганых полированных досок. — А вы что думали?! — гордо вопросил хозяин, поймав мой взгляд, устремлённый на стоящий в некотором отдале- нии, под соседней яблоней, на просторном столике, само- вар, но изумление в моём взгляде истолковав неправильно. Конечно, я самовар в деле видел впервые в жизни; толь- ко в книжках о нём читывал; в тесной жаровенке там свети- лись раскалённые древесные угольки; из добротной высо- кой трубы сочилась горячая струя воздуха; всё так. Но изу- мил меня всё-таки не самовар, а — поразительная красота неспешно хлопотавшей возле него девушки в ладной белой тенниске и узких по моде джинсах, несбыточной почти в то время мечте московских студенток. Она расставляла чашки на блюдца, и тихое звяканье чашек вплеталось в утренний шелест сада тонко и нежно, как щебет зарянок и щеглов у нас над головами. Она была узколица, чуть раскоса, с точё- ными линиями изящно острого носа и губ и глазами бар- хатными, как у цариц из восточных сказок, и улыбнулась мне просто и лучезарно — но простота эта была исполнена такой женственности и высокой грации, что я лишь оробе- ло кивнул в ответ (хотя с девицами, коим едва исполнилось осмьнадцать, в ту пору моей жизни я держал себя с покро- вительственной небрежностью: сказывалась привычка, ибо семинары и практикум по прогнозному моделированию и матстатистике я вёл на втором и третьем курсах, а там в ос- новном обретались студентки как раз этого безликого воз- раста, все похожие друг на дружку.) — Это моя дочь Алия, — сказал Степан. — А вот моя жена, познакомьтесь: Нузугум Николаевна. Я оглянулся. И дома в сад вышла невысокая щедро улы- бающаяся женщина. Легко нагибаясь под ветками яблонь, она несла поднос с заварным чайником и розетками под ва- ренье. Если бы Алия не была так красива, мир вокруг оставался бытаким же плоским и пыльным, но редкая красота Алии преображала мир вокруг, и я понял, что он вовсе не плосок и пылен, а свеж и ярок, и царит в нём сложная и интерес- ная жизнь, но эта жизнь — так как Алия никогда не будет моей — недоступна мне и так же далека от меня, как вон то невесомое прозрачное облачко высоко в небе, похожее на пёрышко, или как то непостижимое и громадное, что таит- ся в непоницаемом глазу фиолетовом просторе Степи. Против обыкновения, «Макдональдс» внезапно обезлю- дел в четвёртом часу дня; снаружи лил плотный москов- ский дождь; Климов, не снимая плаща, сидел у окна, ел неудобно толстый «двойной чизбургер» и смотрел на неин- тересный осенний пейзаж Тверского бульвара под дождём. Он наблюдал, как длинный троллейбус-гармошка, колы- хаясь, преодолевает площадь. «Какая вялость», подумал он. Вряд ли это относилось к троллейбусу — до троллейбуса Климову, разумеется, не было никакого дела. И до людей, под зонтами снующих по тротуару перед окном туда-сю- да, ему тоже не было дела. Слово «вялость», так внезапно вплывшее в мозг, не желало оттуда выплывать, и относи- лось оно не к людям, не к троллейбусу, не к гулкой тишине пустоты этой просторной заморской забегаловки. Съев половину чизбургера, Климов утолил голод, и чиз- бургер сделался безвкусным, даже противным. «Сплошной холестерин», с отвращением сказал он себе, глядя на обку- санный им сэндвич. Из сэндвича сочился кетчуп и отвра- тительно жёлтый соус. «Проклятый диабет». Конечно, если бы не наказ врача ни в коем случае не терпеть голода, он бы в этот паршивый «Макдональдс» ни ногой. Недоеденный чизбургер был швырнут на поднос, а поднос отодвинут в сторону, и неслышно подскочившая вышколенная девица моментально убрала его прочь. «Какая вялость», грустно думал Климов, глядя в дождь и не трогаясь с места. 303302 женщина в ночи, или холм / Неторопливый завтрак под сенью сада затянулся надол- го. Алия сидела рядом со мной. И Нузугум Николаевна, и она потчевали меня блинчиками с каймаком из молока буйволицы (откуда в Степи взялись буйволы, которым, на- сколько я знал, потребен обильный и мощный травяной кром? — удивлялся я про себя) и творогом, а потом при- ступили к чаю; принесённое варенье оказалось засахарен- ными абрикосовыми цукатами, которые прошлым летом сварила Алия. Цукаты пахли свежими абрикосами. Белые бабочки залетали из сада под крышу беседки и порхали невесомо над столом и стоящим у входа в беседку самоваром. От Алии веяло едва уловимым и волновавшим меня до комка в горле запахом духов. Выяснилось, что она училась в МГИМО, в Москве, (т.е. географически в двух ша- гах от моего института) — не чета мне, простому смертно- му, недавно защитившемуся эконом-географу — кандидату наук, начинающему «старшему научному сотруднику» и по совместительству «старшему преподавателю»: так называ- лись тогда мои жалкие должности. Я узнал, что на-днях у неё начинается летняя практика, и завтра вечером она улетает в Алма-Ату, а оттуда — в Монголию, в Улан-Батор, на полтора месяца, в наше посольство. Но специализиро- ваться Алия будет не по Монголии, а по ЮВА — так на её жаргоне называлась Юго-Восточная Азия. Малайзия и Филиппины — вот её специализация. Вызнавалось это по- степенно, из почти случайных фраз; у меня не свернулось с глазу, с какой цепкостью поглядывал на меня Степан. Нузугум вдруг спросила, какая у меня самая заветная меч- та. Этот несообразный вопрос поверг меня в смущение, но я почему-то открылся, что природоохранной тематикой я занимаюсь по воле случая, а меня тянет к истории. Ещё миг, и я принялся бы рассказывать, как нелепо я прова- лил некогда вступительные на истфак МГУ, и моя жизнь пошла по каким-то другим и странно-нелепым путям, но в этот момент Алия и Нузугум, тихонько собрав ненужную посуду, удалились в дом, а Тулебаев спросил, не рыбак ли я; в жизни не был ни разу на рыбалке, признался я, чем вызвал его и Степана весёлое (может быть, преувеличенно весёлое) возмущение. Степан поведал, какая замечательная рыбалка в Подмосковье, и как, бывая в Москве, он не упу- скает случая и т.д., а Тулебаев заявил, что нет ничего пре- краснее рыбачить в такыре на роскошной вечерней зорьке. Оба предались воспеванию этого древнейшего человече- ского занятия; а я вдруг понял, что всё то время, которое мы уделили завтраку в саду, во мне неслышно звучал гул- кий зов Степи, её манящее присутствие за пределами этого тесного уютного сада... Из дома донеслись звуки фортепи- ано: Шопен; вернулась Нузугум с цветастой коробочкой в руке; «жасмин, — сказала она, — я сейчас угощу вас чаем с жасмином; в Москве такого нет». Я пропустил момент, когда на столе появился пирог с вишней. Шопен сменился Чайковским, за которым после- довал Бетховен. «Алия играет замечательно», — похвалил я. «Да, она в настроении сегодня, — отозвалась с улыбкою Нузугум, пригубливая горячий чай. — Знаете, что она мне сказала утром? Мама, говорит, как чудесно быть молодой. Представляете? Она, несмотря на юный возраст, уже это понимает. Вообще, она у меня очень тонкая девочка и ум- ница. Я за неё спокойна.» Ветер шумел в саду. Тулебаев и Степан испарились, их голоса доносились откуда-то изда- лека; Нузугум сообщила, что они собираются на рыбалку; оказывается, я согласился ехать с ними в Степь на рыбалку с ночёвкой. «А вы кушайте, — улыбалась добрая Нузугум, — вам теперь до вечера есть не придётся.» C утра они плотно решили поесть — Такой уж обычай у путников есть. М.Прайор IV После полудня они отвезли меня в гостиницу и преду- предили, что заедут за мной в четыре часа. От небывалого завтрака клонило в сон, я едва доплёлся к себе на третий этаж. В открытое настежь окно влетал ветер. Солнце уже не глядело в упор в комнату, и после улицы здесь было при- 305304 женщина в ночи, или холм / ятно прохладно. Я разделся, повалился на постель, и мир исчез. Я спал без снов. Постепенно в блаженную пустоту сна вкралась тревога: словно приближалось что-то. Я просы- пался, не мог одолеть привязчивой дрёмы и вновь про- валивался в сон, но накоротко. Мне мнилось, что кто-то чужой находится в комнате и смотрит на меня, сам неви- димый. Я просыпался, оглядывался... Реальность успока- ивающе обстала меня, и я засыпал. Наконец, мне присни- лось, что я принимаю душ — и не где-то, а именно здесь, в Жексанае, в моём гостиничном номере. И я проснулся окончательно и отправился в душ, истолковав приснив- шееся как наказ. Я принял горячий душ, потом контрастный, потом опять горячий. Я листал Книгу тайн, это уже сделалось мне ясно. Эти тайны подобно сполохам высверкива- ли из вполне, казалось бы, обыденного — из ухажива- ний Степана и Тулебаева, из мягких улыбок Нузугум Николаевны, они веяли в духах Алии, барышни в ябло- невом саду, в её музыцировании и в самом факте её появ- ления. И — в Зове; могучем, непрерывном зове неиссле- димых глубин здешних пространств и просторов, кото- рый я уже ощущал каждой клеточкой, каждой мембраной своего существа. Я кое-как вытерся куцым вафельным полотенчиком и вернулся в комнату. Тополя за окном мощно шумели густой листвой, и в глазах рябило от игры на солнце их лаково блестящих оливково-зелёных листьев с серебря- но-белесым исподом. Теперь, глядя в окно, я увидел Степь, которую не разглядел утром; она лежала вдали, в солнечном мареве; если смотреть поверх школьной кры- ши: дымчато-фиолетовая бескрайняя даль. От неё трудно было отвести взгляд. По улице, скучно-пустой в этот дневной час, ветер гнал пыль. Какая-то женщина в белом с косыми красными полосами сарафане целеустремлённо и быстро прошла, почти пробежала, под окном, придерживая причёску и подол — от ветра: он дул ей в спину. Мужичок-с-ноготок и его автомобильчик исчезли, конечно; на том месте те- перь пекло солнце. Баскетбольные щиты без колец на пустом школьном дворе бессмысленно тянули навстречу друг другу изогнутые металлические шеи. Странная пу- стота царила снаружи... Я поискал глазами белый квадра- тик моего объявления на заборе — и не нашёл. Ровная и пыльная тёмнокрасная кирпичная стена на всём протя- жении была пуста. Вчерашняя книжка попалась на глаза. Я вспомнил странные строки о псоглавых. Моя тревога как-то была связана с ними. Я осторожно взял в руки тёмносиний то- мик... Издательство «Наука», издано в Москве в 1972 году, почти новая, значит. Она лежала в моём номере на подо- коннике, когда я вчера вечером вселился сюда по прилё- те в Жексанай. «Вот — книга чья-то», — сказал я, показы- вая на неё вселявшей меня дежурной с гороподобными грудями, животом и бёдрами, той самой, которая ночью дрыхла невросып. «Ага, — ответила она, позёвывая, — уже год почти, как забыл кто-то... Почитаете, может...» Часы показывали без чего-то два. Есть, конечно, не хо- телось. Шторы шевелились от залетавшего в номер ветра. Снаружи под ветром шумели листвой тополя. Я стал одеваться. Думалось о Степи, о её необозримо- сти, о том, что городок, по которому я сейчас решил прой- тись праздно — лишь ничтожная горстка крошечных строений, сооружённых людьми, которые Степи пред- ставляются, наверное, столь же мизерными, как муравьи. У меня в голове стала формироваться мысль о том, что Степь — живая, и я думал, связано ли это моё ощущение с догадками Вернадского о ноосфере. И в этот момент в дверь номера постучали. Тревоги вихрь нагрянет Неотразимо, вдруг! — И жизнь тебя затянет В таинственный свой круг. Новалис, «Есть времена смятенья...» 307306 женщина в ночи, или холм / V От женщины, стоявшей на пороге, пахло жарким ве- тром, только что преодолённым ею. Наверное, я открыл дверь слишком быстро, потому что она ещё приглаживала причёску, и я увидел тёмную поросль её подмышки. Она не успела подготовить лицо к моему появлению (я тогда уже знал, что женщины имеют множество лиц, которые они одевают на себя, подобно платьям, в зависимости от обсто- ятельств), и я увидел в обрамлении тёмно-медных разлох- маченных волос блеклое, одутловатое лицо с опущенны- ми уголками губ и равнодушными бесцветными глазами, устремлёнными в пустоту — лицо, словно погружённое в тень. Ей было много за тридцать. При моём появлении она быстро опустила руку, и лицо преобразилось: от лёгкой улыбки тень унеслась прочь, глаза обрели цвет — прозрач- ный цвет озёрной воды в летний полдень. Не знаю, кого она ожидала увидеть, но созерцание моей особи вызвало румянец смущения на её щеках. — Пардон, — сказала она. Голос у неё был низкий и неж- но-хрипловатый, бархатистый. Она хихикнула, как девоч- ка, и зачем-то потёрла маленьким указательным пальчиком кончик носа. Лицо у неё было круглое и курносое. Ноготок на пальце хранил остатки облупившегося розового лака. На щеках виднелось несколько веснушек. Ей не было три- дцати. — Вот... Я по объявлению. Из просторного кармана сарафана она вынула мой ли- сток, сложенный в осьмушку, аккуратно развернула и по- казала мне. — Ваше? — Наше. — Я торопливо завершил втискивание рубаш- ки в джинсы и посторонился. — Заходите. — Что, надо... эт самое... обязательно?.. В глубине коридорного тоннеля я слышал шебуршание, производимое движениями гороподобной плоти бдитель- ной церберши; она незаметно появилась невдалеке и вни- мательно глядела на нас. — А як же ж... — ответил я. — Надо примерить... мало ли... — М-м-м... — Улыбка улетучилась, и лицо её погасло, сделалось угрюмым и напряжённым. Она пожала плеча- ми, оглянулась на толстуху, хищно буравящую нас глупым взглядом, и быстро шагнула в комнату. — Теперь разгово- ров не оберёсси, — проговорила она резко и с энергией в голосе. — Мне их только не хватало! Х-х-хосссподи-и-и!.. «Хосподи» прозвучало как стон давешней ночью... Я за- крыл дверь, отсекая глупый взгляд церберши. Не дожида- ясь приглашения, женщина порывисто села на единствен- ный стул, сердито выдернув его из-за стола на середину комнаты. От взмёта сарафанного подола красно-белые по- лосы зарябили в глазах. Вытянув ноги, она одну за другой скинула красные туфли (с тяжёлыми каблуками, и не по погоде, демисезонные, они были одеты на босу ногу) — и выставила маленькие и изящные белые ступни, уперев их пятками в пол. — Давайте! Фома неверующий... Что вы так смотрите? Что вы так смотрите?! — вскрикнула вдруг она высоким со- рванным голосом. Я стоял неподвижно — с рукой, простёртой к дверце шкафа. Тополя шумели в открытое окно за её спиной... Она нервно оглянулась, вскочила неслышно и молнией метну- лась к окну. Не озабочиваясь красотою позы, она перегну- лась через подоконник и выглянула наружу... «Видел всё», — проговорила она про себя, почти шопотом, словно сооб- щая кому-то на ушко эту новость. — Видели всё, да? — Она резко отвернулась от развёр- стого пред нею пространства и обхватила себя руками, гля- дя на меня с непонятной мне страстной мукой. В этот момент в открытое окно вздох ветра принёс с со- бой обрывок музыки, песню. Где-то играло радио. Тонкий юношеский голос пел по-немецки: «Du bist schцn, du bist schцn, du bist wirklich schц-ц-цn... » — «Ты прекрасна, ты прекрасна, ты действительно прекрасна... » Какие дурац- кие слова. — Женщина отвела глаза, с недоумением огля- дела комнату — с видом, будто забыла, как и зачем она сюда пришла. Её лицо вновь изменилось, исказилось болезнен- ной гримаской — в прищуре, с нехорошим дёрганьем губ. 309308 женщина в ночи, или холм / Она быстро завела руки за спину, опёрлась о подоконник и, подпрыгнув легко, как школьница, села на подоконник — одной рукой держась на внешний рант, где утром сидела и стонала горлица. — Вот так вот — ррраз! и всё-о-о... — проговорила она с напором (не мне! не мне!) и перегнулась туда, вовне, глядя вниз. У неё перебилось дыхание. Она всхлипнула, шмыгну- ла носом. Ветер невозбранно теребил её волосы. Свесив голову, она неотрывно смотрела вниз, и у неё дрожал ло- коть. Её поза была некрасива, напряжена. Она не помни- ла обо мне. Я почувствовал, что она уже не здесь, она уже — там; что она сейчас, сей вот миг, бросится вниз, и по- чувствовал же, что я не успею её удержать, что вот — рва- нусь к ней, и в этот самый миг она вскинется и полетит, полетит туда, ибо её тянет в эту жалкую бездну за окном. Бог знает, чту подтолкнуло меня под руку, и я опомнился, открыл дверцу шкафа, указательным пальцем, согнутым крочком, подцепил босоножки за ремешки и, держа их пред собой, как рыбак — улов, произнёс спокойно, разы- грывая удивление: — Да вот ваши босоножки, примеряйте... если ваши. — Я даже хихикнул. — Что я должен был видеть? Ничего я не видел. Утром пробежку делал вокруг гостиницы — смотрю, босоножки лежат... Так говоря, я приблизился к ней. Сомневаюсь, дости- гал ли до неё смысл моих слов. Она уже согнула правую руку в локте, уперевшись кончиком его в каменный внеш- ний наличник окна, она неотрывно и как-то задумчиво, без ужаса, спокойно, глядела вниз, что-то соображая, она уже перенесла центр тяжести тела на правое бедро, на ко- тором она лежала на подоконнике, ей оставалось только перекинуть через подоконник ноги — и... Я, помню, по- думал, что хватать её надо решительно и изо всей силы, ибо, если я буду продолжать игру в естественность и про- сто возьму её за руку, она, пожалуй, в порыве и меня с со- бой захватит. Время страшно замедлилось, до корпускул: я отпустил босоножки с указательного пальца, и они не упали на пол, а повисли в воздухе... Она уже дёрнулась решительно, её ноги уже начали бросок к проёму окна, к тополям, блещущим на солнце; я глазом поймал начало броска. Я упал на неё (больно пришедшись коленом о чу- гун батареи под подоконником), я левой рукой обхватил её за талию со всей силой, на какую был способен, и пра- вую подсунул ей под бок, и мои руки встретились в этом мгновенном обвиве. На миг моя голова уткнулась ей в живот. От сарафана пахло недавно выглаженным ситцем. Она вскрикнула надрывно, попыталась вырваться, но я, не выпуская её, опрокинулся на спину, увлекая её за со- бою, совлекая её вниз, внутрь, в безопасность, в обстание стен, пола, потолка... Так, двойным кулём, мы повалились на жёсткие доски пола. Она рванулась, едва не высколь- знула, но я сумел перехватиться и прочно держал её. «Да не пущу же, не пущу», бормотал я ей в маленькое ушко со стеклярусной серёжечкой, пришедшееся мне тесно к губам. От неё пахло духами «Красная Москва». Время уже вновь бежало, как полагается, и босоножка уже достиг- ла пола, попала мне под спину и каблуком резала ребро. Женщина обмякла в моём объятьи, замерла, устремив в потолок надо мною напряжённый взгляд широко рас- крытых глаз — и вдруг зарыдала взахлёб, в голос, как от- чаявшееся от обиды дитя. Я не выпускал её. Я осторожно переменил позу, привстал на колени и приподнял её. Она села на полу, уткнувшись мокрым лицом мне в грудь, и плакала безутешно, с таким отчаяньем, что мне от жалости дышать сделалось тесно. Я гладил её по трясущимся плечам, что-то шептал дежурное... В неудобной позе у меня затекли ноги, от слёз рубашка на груди неприятно промокла; я мягко попытался отстранить- ся, но женщина не выпускала меня, обнимая меня за шею. Я поцеловал её в голову, в волосы цвета калёной меди. Она отстранилась на миг, исподлобья взглянула — и вдруг тес- но припала ко мне, уже по-другому, и руки вокруг моей шеи переложив уже по-другому. Я, не чуя затекших ног, реши- тельно встал, подняв её за собою, и она потянулась ко мне, к моим губам, вытянувшись, как пружина. Её глаза были за- 311310 женщина в ночи, или холм / крыты; она не позволила мне отстраниться, её губы нашли мои, и поцелуй был плотен, огнен, долог. Как я был молод тогда! Не могу объяснить сейчас, но почувствовал я тогда моментально, что отказ мой сделался бы оскорбительным для неё, тяжче даже, чем давешнее ночное избиение. Она, не размыкая объятий и не открывая глаз, а плотно-плотно зажмурив их (гримаска преодоления боли), повлекла меня к постели. Она пятилась, мелко переступая босыми изящ- ными ступнями, и я, увлекаемый ею, боялся своими кедами наступить на них. Обнимая её, я разглядел на запрокинутом в подушке заплаканном лице, под виском, возле морщинки у уголка глаза, тщательно запудренный синяк......она говорила вполголоса, почти шептала, и её голос сплетался с шелестом тополиной листвы за окном: —...год назад он убил моего ребёнка. Прямо во мне. Ногами по животу бил... Я так хотела девочку. Чтоб хоть одна душа была ко мне ласкова. Чтоб хоть кто-то меня любил... Как я её ждала! У меня долго не получалось. Я лечилась столько... Такое счастье было, когда получилось! А он — то ли возревновал, то ли ещё что... Вместо радости в зверя превратился... В изменах стал подозревать... Ну вот и получил измену. Так что теперь всё. Жизнь окон- чена... — Да что вы, Бог с вами, как это «окончена»? — Я нашёл под простынкой её руку, извлёк и поцеловал. Она отняла руку, резко отодвинулась от меня и, не стес- няясь наготы, села в изножьи — чуть боком, прислонясь ле- вым плечом к грядушке и сплетя руки на груди. Несколько времени она молча глядела в окно, потом перевела взгляд на меня — посмотрела свысока, почти надменно, но сразу же вдруг улыбнулась грустно; улыбка походила больше на давешнюю гримаску. — Окончена, окончена... Вам, конечно, спасибо, но... Ай-й-й!... Вы просто ничего не понимаете, потому что вы порядочный человек. А он — гадина. — Женщина порыви- сто вздохнула. — Если бы все были порядочными людьми!.. Какая была бы прекрасная жизнь! Ведь это так просто: быть порядочным, и всё... Ничего больше не надо, нич-ч-чеввво! А так... Ладно. Рассиживаться не будем. Пора одеваться. Она встала. Она оделась быстро и равнодушно, не стес- няясь меня. — А вы откуда приехали? — спросила она из-под сарафа- на, надевая его через голову. — Из Москвы... — Надолго? — Недели на две. — На две? О, так вы долго здесь будете... Она подошла к зеркалу и ладонями и кончиками паль- цев приглаживала причёску. — Но я к вам больше не приду, слышите? не надейтесь... Ххоспоти, я совсем зарёванная, как на улице-то появлюсь?.. У вас, кстати, нет расчёски? Хотя не надо: пользоваться чу- жими расчёсками негигиенично, я брезгую... А я вот ни разу не была в Москве... Не знаю, почему, но страшно хо- чется посмотреть на памятник Юрию Долгорукому. У меня в первом классе была тетрадка по арифметике, и на облож- ке фотография памятника Юрию Долгорукому... С такой вот вытянутой рукой... — Она вытянула руку и улыбнулась мне через зеркало... — Так что теперь, как будете идти по вашей улице Горького мимо памятника, будете вспоминать о дурочке из Жексаная. — Я на улицу Горького редко попадаю... Как вас зовут-то хоть? Она улыбнулась мне в зеркале. — Смешно? Даже не познакомились, а... Не-а! Не скажу. И вашего имени не спрошу. Бог с ней, со всей этой ерун- дой. Забудем. — Да ведь как-то не по-человечески!.. — Да?! А что в нашей жизни человеческое? — Она мет- нулась ко мне от зеркала с таким гневным лицом!.. Но осеклась и остановилась на полдороге. — Хотя, вы-то, мо- жет, живёте по-человечески... А я так нет! И ладно вам... речи разные тут... — Она махнула на меня рукой и броси- 313312 женщина в ночи, или холм / лась к двери. На пороге она опять повернулась ко мне. — А зачем вы мне соврали?! Соврали, соврали! Что вы, мол, ничего не видели и босоножки подобрали утром. Я ночью, через полчаса, когда он заснул, приходила сюда, а их уже не было. Что, пожалели меня? Да не нужно мне вашей жало- сти!.. — Она хотела что-то ещё говорить, но сбилась и вдруг замолчала. Недавно милое и светлое спокойное лицо её уже покрылось тенью и сделалось угрюмым и некрасивым. И — странно — бархатистость исчезла из её голоса, он звенел, как струна. — Вы... босоножки-то не забудьте, — сказал я, одоле- вая внезапную тоску. Я хотел ей выговорить много нужных единственных слов, но все они затаились непонятно где и не шли в голову. — А я же их так и не примерила! Вдруг это не мои, а?! — Она перевела дух и посмотрела на босоножки, так и ва- лявшиеся под батареей у подоконника. — Ххоспоти, что это я на вас... кричу. Вы-то при чём здесь... Извините. До свиданья. А босоножки... — Она молнией метнулась к ним через весь номер и мгновенным движением подхватила их, размахнулась, чтобы швырнуть их в окно, но вдруг остано- вилась — со знакомой уже гримаской боли — и бросила их на сиденье стула. — Не нужны они мне!.. И вообще... с чего вы взяли, что это мои... Ххоспоти! И опрометью кинулась из комнаты. Пустота комнаты после неё была невыносима, и чтобы заполнить эту пустоту, я принялся приводить в порядок постель и убрал её с преувеличенным — армейским — тща- нием, и потом опять принимал контрастный душ, и хаоти- ческие глупые мысли о листании Книги Тайн крутились в голове и полнили душу тоской....И очнувшись, ты не понимаешь Слов и дел, убитых в кураже, И, напрасно пустоту сжимая, Взор смущённый робко устремляешь К предложеньям, тающим в душе. М.Чердынцев. «Впечатленья сна» VI После душа комната показалась мне странно другой; в ней словно изменилось всё, очужилось, отдалилось; конту- ры предметов в пространстве неуловимо переместились... Оставляя мокрые следы на крашеном полу (вафельное по- лотенишко, конечно, не успело высохнуть), я прошлёндал к окну и, сцепив руки на затылке и расправив грудь, не- сколько минут постоял под тёплыми овивами ветра, что- бы обсохнуть. В номере пахло духами «Красная Москва». Шумела, шумела под ветром листва тополей за окном, и в этом шуме мне слышался Её шелестящий голос. Радио ещё играло. Пели битлы: «Is there anybody gone to listen to my story?.. » «Хоть кто-нибудь выслушает меня?..» Одевшись, я причёсывал перед зеркалом мокрые волосы расчёской, отвергнутой Ею (во всём была Она!). Битлы выста- нывали: «Oh gi-i-irl... gi-i-irl...» В этот момент Дирижёр прер- вал, наконец, затянувшуюся паузу в интермедии, его палочка взметнулась: из коридора донеслись звуки приближающихся шагов. Они стихли у моей двери, раздался стук, и не дожи- даясь моего отклика, в номер бочком проник Тулебаев — с матерчатым свёртком подмышкой. Не прикрывая за собой дверь, он посмотрел на меня. «Можно, он одет!» — гортанно возгласил он, словно уже был в степи; в комнату впорхнула Алия — тонколикая, тонкорукая, с весело блестящими мас- линовыми глазами; она с порога озарила пространство меж нами лучезарной улыбкой. «Привет, а вот и мы!» Перемена сцен произошла стремительно, и я растерялся и стоял столбом. На Алие была роба студента-стройотряд- ника из тонкой холстины цвета хаки — в такой мои друзья несколько лет назад ездили на целину. Рукава куртки были высоко закатаны, обнажая изящные загорелые руки. Роба сидела мешковато, но Алию это, кажется, не заботило. — А я с вами еду в Степь, вы чё се думаете! — восклик- нула она с московским выговором, проходя в комнату. Она двигалась свободно, едва ли не пританцовывая. Она ше- вельнула стулом, нацелясь сесть, но увидела босоножки, сделала большие глаза и устроилась на кровать — в изно- 315314 женщина в ночи, или холм / жии, чуть боком, прислонясь левым плечом к грядушке и сплетя руки на груди. — Что вы на меня так странно смотрите?! — Она за- смеялась. Видно было, что ей трудно не смеяться. Смех — лёгкий и неудержимый — так и рвался из неё. — Нет, ну чего вы, в сам-деле?! Неприлично на чужую постель са- диться? Так у вас стул вон: один-единственный, и тот занят! Ботинки стоят!.. Я что-то лепетал. Мои щёки горели. Тулебаев, не вы- пуская свёрток, подошёл к стулу, нагнувшись, с любопыт- ством осмотрел босоножки — как осматривают музейный экспонат — и спросил отрывисто, морща лоб и вскинув на меня ироничный взгляд карих глаз: — Это те самые?.. Которые ночью?.. — А что? что ночью?! — вскинулась Алия. У неё мимика была совсем ещё подростковая, девчоночья, умилитель- но-живая, и странно волновала своим сочетанием с её стро- гой, отточенно-утончённой, взрослой красотой черт. Я ответил Тулебаеву, что за ними уже приходила «одна тётка», но оказалось, что босоножки не её. — То-то у вас в номере «Красной Москвой» попахивает! — не унималась Алия. — А что вы знаете о «Красной Москве»? — резковато спросил я. Я был очень напряжён. — Вы знаете, что это знаменитые духи «Брокар», поставлявшиеся к царско- му двору? Это вам не «Шанель» какая-нибудь безродная! Номер пять... — Нет, вы серьёзно? — Алия по-детски выпучила глаза. — Такие вещи знать надо, студентка, — сказал я, с тру- дом нащупав иронически-отеческий тон. — Ветер, ветер... — сказал Тулебаев, стоя у окна к нам спиной и глядя на шумящие на ветру тополя. — Над всем миром, молодые люди, поднялся ветер, очень странный ве- тер, и что он нам принесёт, один Бог знает... — Вы о чём, Ануарбек Канышевич? — звонко спросила Алия. — Так, ладно! Рассиживаться не будем, — заявил Тулебаев. — Алексей Михалыч, ты пока переодевайся... мы вот со Стёпой тебе одёжу подобрали... — Он развернул свёрток: там оказались лёгкие холщовые комбинезонные штаны хаки и такая же куртка с длинными рукавами. — Ехать в такыр в джинсах — это... гм... ну, в общем, одевай, а Алия и я пойдём. Ждём тебя в машине. Было нечто кощунственное в этом громком вторжении весёлых людей в пространство, где только что разыгра- лась драма души, разверстой болью и одиночеством. И в повторении поз и слов мне почудилась даже какая-то на- смешливая издёвка — кого? не Дирижёра ли? Как странно устроен мир людей — в обстании невидимых зеркал, ко- торые отражают вроде бы одно и то же, но каждое на свой лад. Здесь присутствует глубина Замысла, разгадка тайного смысла коего наполняет моё существование невыразимой серьёзностью. Так я думал и чувствовал, облачаясь в по- ходное одеяние у открытого окна под шум тополей. В этом шуме я уже Её голоса не слышал: что-то произошло в миро- здании, и оно опустело. Но лицо Её — милое, искажённое гримаской боли, с круглящейся прядью возле виска — сто- яло пред глазами неотступно. Я поймал себя на желании немедленно увидеть Её. Хотя рука, желая новизны, Хватает воздух прошлого, виденья Тревожат разум тенью белизны И вежливо молчат при приближеньи. М.Чердынцев. «Вредная привычка» VII «Волга» ожидала меня у крыльца, как утром, с распах- нутой задней дверью; в глубине её, на заднем сидении, я увидел Алию: нам предстояло ехать рядом... Асфальтовая площадь перед гостиницей заливалась солнцем и жаром; под небом, страшно высоким и просторным, машина и до- мики по далёкому периметру площади выглядели крошеч- ными, ненастоящими. Алия встретила меня сияющим взо- 317316 женщина в ночи, или холм / ром и смущённо-вопрошающей улыбкой. Пфефферпфайль, сидевший за рулём, мигнул мне дружески: мы встретились с ним глазами в зеркале заднего вида. Спустя секунду «Волга» резво, визжа колёсами, уже заворачивала на угол гостиницы. Меня кинуло к Алие, к её остренькому плечу, вонзившемуся в меня, а её саму придавило к двери. «Тише ты, па-а-ап!» — возмущённо и весело вскричала она. Он за- ложил ещё один вираж, и мы полетели по улице между то- полями и кирпичным забором. — Пирамидальный тополь у древних зороастрийцев считался деревом, в котором обитает бог, — проговорил, по- воротившись ко мне, Тулебаев. — Сам Заратустра засадил своё царство пирамидальными тополями, самым красивым деревом в мире... Моя мечта — вырастить тополиный лес. Ты когда-нибудь слыхал о тополином лесе, Лёша? Вот. И я не слыхал. А почему? Странно. Сосновые леса есть, дубовые есть, а тополиных нет. Слышь, Степан Батькович? — Он толкнул Степана в плечо. — Организуй, давай институтом засадим Степь тополиным лесом. Вокруг всего Жексаная. — Нешто деньги государственные девать некуда? — трезво сказал Пфефферпфайль. — Да и зачем? Заратустра, тоже мне... Он затормозил у перекрёстка, пропуская автобус. Тулебаев что-то возразил ему, но я не слышал, чту, ибо — — ибо на углу, возле продуктового магазина с пыльной витриной и обшарпанной дверью, стояла Она, придержи- вая раздуваемый ветром красно-белый подол сарафана. Она оживлённо разговаривала с двумя женщинами, кото- рые отворачивали от ветра скуластые смуглые лица и сме- ялись, блестя на солнце белыми зубами, и ветер сбивал и лохматил их причёски. Алия прикоснулась к моей руке — странно-ласковым ле- тучим прикосновением: словно тихонько погладила её. Как будто бабочка коснулась меня бархатистым крылышком. Утром мы на этом перекрёстке свернули влево и попали в район частных домов, называемый Самострой, где жил Степан. Теперь же, пропустив автобус, мы понеслись пря- мо — по дороге без малейших извивов и поворотов. Дома скользили мимо низенькие, одноэтажные, барачного вида, но какие-то уютные: обсаженные яблоньками, вишнями, акациями — правда, не роскошного южного раскидисто- го обличья, а густо-тёмнолистными, скромными, словно насупленными. Некоторые дома окружались заборчиками из низкого штакетника, за заборчиками виднелись грядки с цветами, уже слегка тронутыми жарой. Я делал вид, что оглядываюсь назад из любопытства к чужой жизни, а сам в удаляющейся перспективе по-мальчишески высматри- вал бело-красное пятно вдали. Наконец, мелькнул послед- ний домик — без штакетника, без грядок и без яблонек с акациями; и иссяк асфальт под колёсами; в машине терп- ко запахло горячей землёй, сухою травой, пылью. «Волга» гладко неслась по накатанной степной грунтовке, и пыль, взвихрённая ею, плотной завесой закрыла город. Мы мчались по Степи. Куда несёмся мы, кто знает? Ведь даже мало кто помнит, откуда он пришёл. И.В.Гёте. Поэзия и правда. VIII Вскоре я обнаружил, что Степь поглощает время. Мне показалось, что и нескольких минут не прошло, как мы по- кинули город и погрузились в этот завораживающе свобод- ный мир пространств без границ и краёв, где лишь небо царило и солнце в нём — а вдруг глянув на часы, я увидел: без пяти пять. Мы ехали почти час. Дорога, летящая нам навстречу, прямая как стрела, пропадала вдали в золоти- сто-фиолетовом мареве над ровной землёй. Степан улыб- нулся мне, когда мы с ним встретились глазами в зеркале, и подмигнул, кивком указав на Тулебаева. Тот спал, свесив голову на плечо. Его чёрная с золотой вышивкой тюбетей- ка соскользнула ему на ухо, аккурат прикрывая голову от солнца, бьющего в окно. Алия тоже спала, припав боком 319318 женщина в ночи, или холм / к спинке сиденья и зажав руки между стиснутых колен, лицом ко мне, склонённой головой едва не касаясь меня. Сон её был, видимо, глубок, потому что она даже рот слегка приокрыла, и закрытые веки подрагивали: ей что-то сни- лось. Вокруг расстилалась Степь. Из ровных пространств, покрытых сиренево-фиолетовой травянистой порослью и расстилавшихся по обе стороны дороги, на меня дыша- ло Вечностью. Странно и до озноба приятно было знать, что вот так же вот всё было тысячу, и две, и пять тысяч лет назад. И столько же пребудет впредь. Взор не встречал преград — до невозбранно достижимого горизонта, и сво- бодно тонул в глубинах небес, простиравшихся за ним и над ним. Свободный простор притягивал с магнетической силой — туда, за горизонт, в те неизреченные и непости- жимые глубины, где должно было быть что-то, что одарит тебя высшим и окончательным счастьем — неведомым, но именно высшим и окончательным. После мира, в котором я осуждён обитать со скончанья моих дней — мира, где го- ризонт вечно заслонён чем-то: рукотворным ли коробом дома, или косматым тёмным лесом; где между мной и го- ризонтом — замусоренное человеком место: то ли шоссе с торчащими пред глазами пёстрыми столбиками, то ли за- водская изгородь, то ли фабричная труба дымящаяся: от- метины вульгарного прогресса; — после неудобного, циви- лизаторски-тесного мира эта космически распахнутая дев- ственная вселенная бескрайней Степи манила обещанием невозможного, страшного счастья. — Конечно, откуда я мог тогда знать, что это во мне го- ворила всего-навсего молодость, пробуждающаяся душа, исполненная непонятных надежд? — сказал Климов, сто- ронясь в дверях весело торопящейся войти с дождя гром- коголосой стайки тинейджеров с пёстрыми рюкзачками за плечами. Они, поталкивая Климова, вбежали внутрь, оставляя на плиточном полу мокрые следы, и с цыплячьим щебетом устремились — кто к стойке, кто занимать места за столи- ками. — Ну, не так уж ты был молод, — возразила Женщина, подстраиваясь под раскрытый им зонт. Сильный дождь перестал, но всё ещё накрапывало, и конца этому накра- пыванию не предвиделось: низкая, дымчато-тёмная туча протянулась над Тверским бульваром в обе стороны. — Не так уж ты был молод, не-е-ет... Такие переживания озна- чали как раз, что ты уже начал входить в силу. Молодым поиски счастья — по барабану. Они счастливы уже тем, что существуют, ходят-бегают, поют, орут, гогочут, едят- пьют, спят... влюбляются... Но незаметно, незаме-е-етнень- ко в один какой-то день мир вдруг переламывается, и этой ходьбы-беготни, влюблений и прочего порхания делается недостаточно, появляется ощущение неполноты жизни, или пустоты... не знаю уж, как назвать. Начинаешь искать чего-то серьёзного. И тут уж — как судьба: коли повезёт... Так вот это вот и есть ваша улица Горького? — Теперь она называется Тверская, как встарь. — Покажи мне памятник Юрию Долгорукому. Он дале- ко? — Нет. Пойдём, покажу. Наверное, что-то незамеченное мною произошло в ми- роздании, потому что Алия и Тулебаев без какого бы то ни было внешнего толчка или постороннего звука («Волга» гладко неслась по Степи, как глиссер по морю) проснулись одновременно. Распахнула глаза Алия и окатила меня бле- щущей волной света; в этот же миг вскинул голову Тулебаев, и тюбетейка свалилась ему на плечо. Алия выпрямилась и сладко потянулась, вытянув вперёд сцеплённые пальцами тонкие стебельки рук, а Тулебаев, озираясь и улыбаясь (я со спины увидал, как расширилась плоть его щёк) вернул тюбетейку на лысоватую голову и вдруг тонким голосом за- причитал или запел: — Приветствую тебя, о Степь, господин мой, трижды приветствую и молю тебя о защите и покровительстве, о ты, многажды великий, отводящий любую боль и любой удар! 321320 женщина в ночи, или холм / О господин и владыка Степь, ты некогда даровал нам свет и небесную ясность с высокого неба, и чистоту источников, благоденствующих и набирающих силу в недрах твоих! И потому по сей день ты лишаешь сила врага твоего и моего! Ты преградил путь ядам и всякому злу, прилетающему с востока ли, с запада ли, ты пресёк потоки холода с севера и реки жары с юга! Ты, о господин Степь, открываешь мне врата счастья и полноты, ты иссушаешь сердце желающему зла мне и жене моей, и детям моим, и родителям моим, и друзьям и слугам моим, и да затворятся твои запоры на вра- тах нечистых помыслами! — Это, Алёша, — он повернулся ко мне и переклю- чился на обычный регистр своего хрипловатого голоса, — «Заклинание о счастье» в моём собственном переводе с древнеказахского. Если ты заметил, в нём Степь — муж- ского рода, как и полагается всякому главенствующему на- чалу в этой жизни... Вообще, если ты займёшься Степью всерьёз, ты поразишься тому, какое узнаешь множество глубочайших вещей о мире, о себе... — Он посмотрел на меня в упор, скосив миндалевые глаза и наморщив лоб над густыми чёрными бровями. —... и о том, что такое счастье. — Погоди-ка, Ануар-бек, — перебил его Степан. — Алексей Михалыч, есть разговор. Тут вот у руководства на- шего... ну, скажем, института... но не только института!.. од- ним словом, «есть мнение», как сейчас принято говорить... Н-да, есть мнение... официальное совершенно, никакой моей самодеятельности! — предложить вам следующее. Сейчас в нашем институте формируется новое научное на- правление, которое — пока условно и, на мой взгляд, без- грамотно, — называется «экологическая кибернетика». То кибернетика запрещена была, и сейчас суют куда ни попа- дя! Мне думается, что точнее было бы направление назвать так: «математическое моделирование макро-экологических систем и процессов», но кто такой я? Меня никто не слу- шает. Я всего-навсего замдиректора по общим вопросам, хозяйственник, а не учёный... Но это к слову. Так вот, есть мнение: предложить тебе должность замдиректора инсти- тута Степи по науке сроком на десять лет. Квартира тебе выделена в горкомовском доме, трёхкомнатная. (Тулебаев ввернул: «Завтра можно посмотреть, ключи у тебя, дядь Стёп?» Степан кивнул.) В защите докторской у тебя не будет никаких препятствий, защитишься хоть завтра!.. Что ещё?.. Да! если дело у тебя пойдёт (Степан окончательно перешёл на ты)— а тебе будут, конечно, помогать, поддержка тебе гарантируется и в Москве, и здесь на уровне цека республи- канского — через пять лет ты будешь академиком Академии наук Казахстана и членкором большой Академии. К концу десяти лет твоей работы здесь тебе гарантируется избрание действительным членом Академии наук эсэ-сэ-сэр. Алёша, десять лет пахоты на ниве конкретной науки в поле — и вернёшься в свою Москву академиком... А?! Лишь бы поста- вил на рельсы новое научное направление! Тулебаев крутанул головой — как на шарнире, и через плечо метнул в меня острый весёлый взгляд: как дротик. — А всего только одна твоя статья, Алёшенька! Одна, да зато какая!.. — Это в журнале «Экономика и матметоды», что ли? За март месяц? — пролепетал я, лишь хоть что-нибудь сказать. Звуки странным образом неохотно «чрез ограду зубов моих излетали». (То, что вкочила в голову сия метафора Гомера, я отношу к магнетическому воздействию Степи.) — Вот-вот!.. — Тулебаев энергично кивнул. — Именно это «што ли»! Я, как прочёл, сразу в Алма-Ата: мол, вот кто нам нужен! Потом мы с дядей Стёпой в Москву рванули, в Цека, в Академию наук... ну, и так далее, по известным местам. Не скроем, Алёшенька, проверяли тебя глубоко, сам понимаешь... Институт Степи — заведение режимное... В общем, мнение сформировалось, мнение есть, но ты не соглашайся пока... но и не отказывайся. Щас рыбку поло- вим... вечерочком ухи покушаем... переночуем в Степи... Ты увидишь, какие звёзды здесь, какое небо роскошное! А завтра с уторка и согласишься. Ровный травянистый фиолетово-сиреневый покров Степи, который делал её похожей на поверхность моря, внезапно кончился; «Волга», предводительствуемая гордым 323322 женщина в ночи, или холм / хромированным оленем на капоте, летела по безупречно ровной глинистой плоскости, широкой шоколадно-белесой полосой разлегшейся по обе руки, до горизонтов. — Такыр, — сказал Степан. — Дно высохшего озера. Здесь ещё двадцать лет назад озеро было, но как водохрани- лище сделали, оно высохло. Источники подземные повер- нули свои ходы. Экологический процесс! Антропогенный фактор. Как раз по твоей специальности, Михалыч!.. Так что по дну озера шпарим. Я, повергнутый в смущение, усиленно вертел головой туда-сюда, словно Бог знает какие красоты узрел и был занят их лицезрением. Такыр, могучий в своей бескрай- ности, лежал предо мной, как незнакомая планета из фан- тастического романа. Далеко-далеко на буро-седом гори- зонте постепенно вырисовался голубой холм правильной конусоподобной формы. И так, в верчении головы, слов- но в миг щелчка фотоаппарата я поймал точёный египет- ский профиль Алии. И сейчас вижу — под фотовспышкой памяти — прекрасный и загадочный, как на древней гем- ме, её профиль, устремлённый в небесное пространство; отстранённый, безучастный и таинственный лик погру- жённой в свои думы юной женщины на фоне далёкого голубого холма... Почему красивая женщина всегда ис- полнена тайны? «Волга» летела по такыру. — Что это за холм? — спросил я. Холм не давал мне от- чего-то покоя, он притягивал взор. — Называется Уакхыт Тюрешысы, — быстро, словно ждал этого вопроса, ответил Тулебаев. И повторил по сло- гам: — Уа-кхыт Тю-ре-шы-сы. Что означает «Повелитель Времени». Очень интересный холмик, кстати... У нас в ин- ституте вот-вот откроется тема по нему. Если тебя заинтере- сует, подключишься... — Холм Кхан Ыша? Там когда-то жили псоглавые... — А может, и теперь живут, — усмехнулась Алия. — Как это?! — Да ладно вам, — сказал Степан. — Как будто у нас своих псоглавых не хватает. — Да уж... — странно вздохнула Алия. — А ты, я смотрю, начитанный, Лёшенька, — пропел Тулебаев. — Ну, москвичи!.. Ничем их не увидишь, даже местные легенды знают! Тулебаев посмотрел на часы и включил радио. Грубоватая, местного испорченного диалекта немецкая речь заместила шум врывавшегося в окна ветра. Объявили, что сейчас Genosse Professor Tulebajew расскажет о стихот- ворении Гёте «Selige Sehnsucht». И я услыхал, изумлённый, голос Genosse Proffessor’a Tulebajew’a — на очень прилич- ном немецком языке, с хорошим произношением он сооб- щил, что неделю назад в цикле бесед о культуре, рассказы- вая слушателям о «Западно-восточном диване», он обещал подробнее поговорить о программном стихотворении не- мецкого гения и сейчас это обещание выполняет. Алия посматривала на меня с торжеством и улыбалась победительно. — Ну, как тебе, Алёшенька, мой немецкий? — спросил Тулебаев. — Превосходно. Где вы учились ему? — На ромгермане в МГУ, где ж ещё... А потом вместо филологии Степь потянула, Алёша, да ещё как!.. Пришлось вдогонку филфаку ещё и географический факультет окан- чивать... Вот та-а-ак! Послушай, я очень люблю это стихот- ворение, глубочайшее в мировой поэзии. Особенно послед- няя строфа, ну-ка, ну-ка... слушай! — «Und so lang du das nicht hast, Dieses “Stirb und werde”, bist du nur ein trьber Gast Auf der dunklen Erde.» — Ну-ка, переведи, Алёшенька... — Я бы так перевёл, буквально, конешно. — Я зачем-то позволил втянуть себя в этот нелепый экзамен с мало мне понятными целями. — «И пока у тебя нет... понимания того, что означает это выражение “Умри и стань”... так, навер- ное?.. ты всего лишь мрачный гость на этой тёмной земле.» Я взглянул на Алию. Она сияла. 325324 женщина в ночи, или холм / — Ну... верно, конешно. — Тулебаев кивнул и выключил радио. — Дальше неинтересно... Хрестоматийный перевод звучит так: «И покуда не поймёшь: “Смерть для жизни но- вой”, хмурым гостем ты живёшь на земле суровой.» Гладко, но мне не нравится. Много отсебятины и неточностей, и в то же время буквализма. Я это перевёл так: «“Умри и стань”. А не далось Тебе понять, чту это, Значит, ты лишь мрачный гость На земле без света.» Умри и стань! Вот так, молодые люди! Алия, ты чего хихикаешь? Для того, что- бы стать — в каком-то, например, новом качестве, — надо умереть в старом! Надо жизнь прожить, чтобы понять это; мудрый человек вам готовый рецепт мудрости предлагает, а вы хихикаете!.. Ситуация оборачивалась забавной: чтобы меня угово- рить поменять Москву на Жексанай, Тулебаев Гёте в союз- ники кликнул; наверное, и Алия это поняла, потому и улы- балась. Я подумал: а что, ведь мужики в самом деле копали глубоконько: явно разузнали о моей попытке в далёкой юности напечатать в журнале «Юность» перевод «Сонетов к Орфею» Рильке; и конечно, о моём золотом дипломе на международном конкурсе школьников в Лейпциге, изуча- ющих немецкий язык. Вспомнились и расспросы Нузугум. Я пребывал в хаосе. Было, от чего. Во всём происшед- шем со мной в последнюю неделю — и вызов к проректо- ру по науке и непонятно подробные его расспрашивания о теме, которую я вёл, и внезапный посыл в эту командиров- ку с кучей материалов кафедры, и готовый одноместный номер, единственный в гостинице, и архипредупредитель- ность хозяев, раскрывших объятья — во всём этом угады- валась Распорядительная Рука (но не Дирижёра, нет!). Но — Женщина, Она, возникшая в ночи — уж к ней-то Рука не имела никакого отношения! Вот Она, чувствовал я, послана мне Дирижёром! И Степь фиолетово-сиреневая, этот вот расстилавшийся вокруг буро-седой Такыр, и синий Холм, величественно плывущий вдали словно в небесах — они были неотделимы от Неё, а Она — от них, и это ясное ощу- щение их связи мешало, сбивало фокус, не давало думать... Такыр кончился; после недолгого пологого подъёма мы выехали снова на сиреневый ковёр сухой травы, покры- вавшей Степь. Мы мчались по целине, и громкий шелест и хруст подминаемой нами травы сопровождал нас. Эти странные люди, заманившие меня сюда — кто они? Куда мы, в самом деле, летим?! Мы снова вырулили на грунтовку. Степь подымалась в этом месте, горизонт приблизился; нас будто не хотели пу- скать далее; Степан переключился даже на вторую скорость. — Сейчас перевал, а там, считай, мы у Озера, — объявил он, встретив в зеркале мои глаза. — Мы сократили путь по прямой. — Кто-то из великих заметил, — проговорил Тулебаев, — мол, нам всегда кажется, будто счастье — вот оно, за эти- ми горами, надо только одолеть перевал... Вот так и мы: одолеем перевал, а та-а-ам!.. Водохранилище, или, по-местному, Озеро — узкая и длинная, как река, полоса воды, извивом скрывающаяся вдали за неровностью местности — нестерпимо пылало под солнцем. Блеск был сродни блеску лезвия. Вода сти- скивалась двумя довольно крутыми берегами: под водохра- нилище был использован естественный распадок. Берег, по верху которого мы ехали, покрывался всё теми же си- ренево-фиолетовыми травами, высушенными солнцем; на другом берегу громоздились неправильной формы плоские валуны — в беспорядке, будто некий гигант торопясь швы- рнул их с небес, и они россыпью раскатились вдоль берега. Внизу, у воды с нашей стороны, кромка берега скрывалась под густым камышом и каким-то незнакомым мне кустар- ником... Ещё километра полтора мы катили по верху скло- на вдоль берега. Когда линия берега изогнулась резко, и склон выположился, Степан свернул почти к берегу, и мы, наконец, остановились. — Сейчас мы растянем палаточку, искупаемся, освежим- ся, — поведал Тулебаев, ласково глядя на меня. — А когда солнце покраснеет, порыбалим... вон там, в заливчике, ви- дишь? Где камыши толпой. Там мы с дядь Стёпой прикор- мили рыбёшек-то... Вылазь, Алёшенька, приехали. 327326 женщина в ночи, или холм / После быстрой и долгой езды и гуда ветра в открытых окнах «Волги» обнаружилось, что в Степи царит несказан- ная, неправдоподобная тишина. Лёгкий ветерок, которым дышала на нас Степь, морщил гладь воды у берега — слов- но таинственные знаки наносил на блещущий шёлк воды нев